Зрителя считают кретином, потому что кому-то это выгодно

Современному российскому кино по всем параметрам далеко до советского качества. Но это не значит, что отечественный кинематограф безнадёжен, считает киновед Ирина Павлова: просто надо не стесняться требовать от кинопродюсеров достойного зрелища.

— Ирина Васильевна, в последнее время всё громче говорят о том, что российский кинематограф находится в глубокой коме. «Ну такое», как говорит молодёжь. Фильмов снимается мало, а таких, чтобы посмотреть и получить удовольствие, и того меньше.

Вы согласны с этим?

— Люди не совсем правы: кино у нас есть и такое, и не такое. Мы путаем две вещи: киноискусство и киноиндустрию. Желательно, конечно, чтобы это совпадало, как это часто бывает в Голливуде: я вот в качестве примера такого совпадения всегда привожу «Полёт над гнездом кукушки».

Но мы должны понимать, что добиться того, чтобы художественное совпадало со зрительским интересом, очень сложно: либо это искусство — и смотрят его люди, нацеленные на встречу с прекрасным, либо это бизнес — и смотрят такое кино люди, нацеленные на развлечение.

— В одном из интервью вы говорили, что кино — это зеркало жизни. Что имели в виду?

— Допустим, сегодня молодой человек двадцати лет хочет узнать, как жили его бабушки и дедушки. Он может включить советские фильмы и узнать, как они жили, что носили, что ели, как выглядели коммуналки и профессорские квартиры. Он получит представление о реальности, в которой он не был.

А теперь давайте представим сегодняшнего годовалого ребёнка, которому захочется через 20 лет посмотреть, как жили его родители. Что он реально узнает? Да ничего! Этот момент не только меня беспокоит: реальная жизнь реального человека сегодняшний кинематограф не занимает вообще. Мы смотрим сюжеты про девушек из провинции, которые потеряли всё, были хорошие и честные, добрые и несчастные, а потом обрели любовь в виде прогуливающегося случайно по обочине олигарха, которому ударило в голову жениться. Знакомо, да? Предлагаю поменять сюжет — и слышу: «Не-а, тёть Мане нравится».

Киноиндустрия придумала себе какого-то зрителя, выращивает его уже более 20 лет у экранов, а потом отметает хорошие сценарии, потому что он, выращенный, такое не поймёт. Извините, но я помню, как простой советский человек стоял в очередях по периметру кинотеатра на фильмы Феллини или Антониони, то есть на очень непростые фильмы! Сегодня почему-то руководство киноиндустрии считает, что наш зритель — кретин.

— Зачем, по-вашему, культивируется этот кретинизм?

— Потому что сегодня кому-то так выгодно. Но мы, зрители, сами во многом виноваты: мы ведь почти ничего не требуем от кинематографистов. Вон радуются сейчас: мы научились делать блокбастеры! Мы — это кто? Российский кинематограф подрастерял эти навыки, а до этого мы показывали их без малого 100 лет!

Сегодня появляется запрос на то, как мы умели побеждать не только в войнах — и он моментально получает отклик. Например, «Легенда № 17». Я не в восторге от этой картины, у меня есть к ней профессиональные претензии. Но я видела, как в зале люди прыгали и хлопали в ладоши, когда на экране наши забивали.

Нам очень долго рассказывали, как мы всё проиграли: свою жизнь, страну и прочее, прочее. А вдруг появляется тот, кто говорит: мы когда-то побеждали! И вся страна кидается в кинозалы. Ведь сборы были зашкаливающие! Проходит немного времени — и делают фильм «Движение вверх». И люди шли смотреть не про баскетбол — шли смотреть про то, как мы можем!

«Мы победили» — мы всегда так говорим, потому что позиционируем себя как потомков победителей, мы едины в мыслях со своей страной. А что мешало рассказывать об этом раньше? Запроса не было! Мы не требовали рассказывать нам о великих страницах нашей истории!

— Но ведь нельзя ограничиваться только спортивными блокбастерами.

— Спортивные блокбастеры у нас делает один генеральный продюсер, который понимает в этом, — Леонид Верещагин. Фильмы про космос снимает другая компания. У нас появляются похожие на голливудские киностудии по специализации. И это неплохо: у «Мосфильма» и «Ленфильма» тоже были специализации.

— Хорошо, с запросом на победу всё понятно. Но ведь не им единым должен жить наш кинематограф. Почему такая ограниченность?

— Потому что интеллигенция не является сегодня приоритетным потребителем кинематографа. Сегодня основным потребителем считается подросток. Старшеклассник или студент первых курсов. И оказывается, что огромный сегмент кинематографа подстраивается под подростковое мышление. А приходит взрослый человек — и получает порцию подросткового зрелища.

Всё наше фэнтези заточено под совсем юную молодёжь. И мы, взрослые люди, или выбрасываемся из этого сегмента, или должны принимать как данность и фильм, и стиль смотрения: когда у вас спереди и сзади жрут попкрон, разговаривают по телефону, ржут и болтают.

Вот на московском кинофестивале в Доме кино зал будет набит битком. Потому что кинофестиваль предложит стиль смотрения. Культура смотрения нами ведь тоже утрачивается постепенно. А ведь культура, как и ментальность, — это и есть тот краеугольный камень, на котором стоит народ.

— Вот, кстати, о ментальности и о народе. Не устают снимать фильмы, которые показывают, насколько плохо живёт сейчас «немытая Россия». Потом они ложатся в основу дебатов между патриотами и либералами. Одни кричат: «Зачем чернуху показывать?!», а вторые — «Вот она, жизнь!».

Нужны такие фильмы?

— Сейчас вышли две картины, которые вызвали очень много споров в крупных культурных центрах. Это «Нелюбовь» Андрея Звягинцева и «Аритмия» Бориса Хлебникова. Оба фильма рассказывают про неустроенность нашей отечественной жизни.

Второй — чудовищный фильм о существовании медиков. Врач скорой помощи, как и многие другие профессии, перешёл в сферу обслуживания. А ведь когда-то это было служением! И нам показывают фильм про анахронизм: про врача, для которого медицина — это служение, а не обслуживание. Молодой врач, который жертвует ради дела всем — деньгами, потому что не берёт взятки, временем, дорогими отношениями. И выясняется, что он неудобен всем! Только больным нужен. То есть, в результате картина достаточно печальная — но я обливаюсь слезами и выхожу сияющая! Потому что мне показали кино про человека, и мне это важно!

Их мало, таких фильмов. Хотя когда-то наш кинематограф был полон таких фильмов: мы их даже не шибко смотрели, считали в порядке вещей. А сегодня — нет. Поэтому радуешься этой «Аритмии».

И есть первая картина, где название определяет всё. Там никто никого не любит, никому никого не жаль. И главное — художник не любит ни своих героев, ни страну, в которой они живут. Полная нелюбовь! Да, в ней есть рука мастера; да, она показывает частично нашу реальность, мы оглядываемся вокруг и видим это. Но могу ли я сказать, что мы все живём в атмосфере нелюбви, даже если жить трудно? Мы всё равно любим наших детей. Когда мне говорят, что для отечественной семьи типично наплевать на всё и всех, я не верю. Я много вижу людей — и понимаю, что это не так.

— Но всё равно, у нас сейчас свобода и слова, и мысли, и всего, чего можно, — а фильмы получаются через раз в лучшем случае. А от времён СССР, когда фильмы цензурировались и резались нещадно, осталось намного больше шедевров в истории.

— А вы думаете, там всё так ужасно было? Наше бюрократическое государство лелеяло культуру, растило и берегло. На моём веку только один фильм был дважды переснят целиком, от первого до последнего кадра — просто потому, что режиссёр выразил недовольство результатом.

А знаете, кто это был? Не обласканный всеми Бондарчук, не Герасимов. А самый опальный и гонимый Тарковский. Но именно ему дали переснять «Сталкера», потому что он был нашей витриной перед Западом! Это его Советский Союз предъявлял миру! И поэтому Андрей Арсеньевич мог себе это позволить.

— Выходит, тогда просто не всё сходилось на деньгах.

— И сейчас не всё сходится. Вот знаете, я очень не люблю цикл фильмов «Ёлки», меня от него тошнит просто. Эти фильмы делает компания «Большое кино» и братья Андреасян, Сарик и Гевонд. Я не так давно с ними встречалась, потому что очень хотела взять в российскую программу Московского кинофестиваля их фильм. И это были не «Ёлки», а фильм «Непрощённый», который снял Сарик Андреасян.

«Непрощённый» не соберёт больших залов. Он потребовал очень больших финансов. Когда я спросила у Сарика, почему он на эти деньги не снял ещё пару «Ёлок», он мне ответил: «Ёлки» — это бизнес. А вот такого, как «Непрощённый», сердце требует».

«Непрощённый» — это фильм про Виталия Калуева, человека, чья семья погибла над Боденским озером. Человека, который несколько лет искал справедливости, не нашёл её — и пришёл к авиадиспетчеру. Тот встретил его неправильно — и человек в состоянии аффекта убил своего обидчика. И вот про судьбу этого человека решил сделать фильм создатель сериала «Ёлки».

Видите, такие вещи могут сочетаться в одном человеке. А роль Виталия Калуева сыграл один из самых модных, востребованных и высокооплачиваемых шоуменов страны — Дмитрий Нагиев. Дима, говорю, зачем вам это было нужно? «Понимаешь, я — актёр. Я заработал, я ещё заработаю. Но я артист!». Оказывается, его амбиции не удовлетворены всероссийской популярностью. Они распространяются на другое: доказать, что он драматический актёр. И он доказал: он снимается в этом кино, где уродует себя, клеит бороду, кричит ужасным голосом над телами своих детей.

Это пойдут смотреть люди или с крепкими нервами, или с очень требовательным сердцем. Это кино многим, наверное, не понравится. Но факт остаётся фактом: искусство могут делать те люди, которые могут делать и антиискусство. Так всё ли у нас заточено на деньги?

Наталия Назарук

Фото Дмитрия Карташова