Гоголь писал пьесу «Ревизор» главным образом ради последней сцены. Она в оригинале произведения названа «немой сценой». Когда появляется настоящий ревизор. Жители провинциального городка ошеломлены. Они сражены молнией. В этот момент наступило понимание неотвратимости их собственного финала и праведного суда за всё содеянное.
Они замирают, поскольку точно знают: в своей судьбе они уже не смогут ничего изменить — всё кончено.
Заключительной сцене Гоголь отводил полторы минуты, а в некоторых постановках при жизни автора «немая сцена» занимала и четыре минуты. И неслучайно, поскольку здесь прямая отсылка к появлению высшего ревизора и библейскому суду.
В постановке Григория Лифанова на сцене театра им. Луначарского было несколько интересных ходов, о которых — чуть ниже, но «немой сцены» как будто и нет вовсе. От этого остаётся ощущение, что она не проговорена.
Настоящий ревизор появляется на балконе, возвышаясь над сценой в маске, полностью закрывающей лицо, и в чёрном плаще. Рядом с ним секретарь городничего Держиморда (Илья Спинов). Он извещает чиновников городка, что настоящий ревизор требует их сей же час. Через секунду меняется музыка, свет — на авансцену и начинается поклон артистов.
Конечно, возвращение в репертуар севастопольского театра «Ревизора» — само по себе событие. С одной стороны, это повод открывать и переоткрывать для себя классическую русскую литературу, вошедшую мировую культуру. А с другой — тоже повод, но иной. И в Севастополе, кроме театра Луначарского, этот повод редко кто предлагает. Это позволение внутреннему цензору каждого из нас и общества в целом снова говорить серьёзно на сложные и проблемные темы, не насмехаясь, а и заглядывая в зеркало.
Большой российский специалист по творчеству Гоголя доктор филологических наук В.А. Воропаев, характеризуя «Ревизора», писал, что, если бесконечно смеяться, сидя в зрительном зале, из внимания ускользает что-то фундаментальное, глубинное, на чём зиждется весь смысл пьесы.
В этом же ключе задолго до него рассуждал русский писатель Владимир Набоков, который объяснял, что только грубый ум неизбежно увидит в пьесе социальную сатиру…
Набоков в своих текстах о Гоголе писал, что эпиграфом к одному из изданий пьесы «Ревизор» служила русская народная пословица: «На зеркало неча пенять, коли рожа крива». Эта фраза говорит о том, что Гоголь никогда не писал портреты своих героев, а изображал их искривлёнными и отраженными в зеркалах.
В.А. Воропаев в записках Николая Васильевича о святых отцах нашёл такую запись:
«Те, которые хотят очистить и убелить лице свое, обыкновенно смотрятся в зеркало».
Под зеркалом в бытность Гоголя православные люди подразумевали Евангелие. И известно, как напоминает Воропаев, что сам писатель с этой книгой никогда не расставался.
И мы видим в начале спектакля на сцене большое зеркало овальной формы. Но его почти сразу увозят, в зеркало почти никто не смотрит. Разве что — Авдотья (Светлана Глинка), далёкая в социальном плане от чиновников служанка.
Сюжет для Гоголя не имеет первостепенного значения, и это даёт театральным режиссёрам некую свободу в постановках. Также у Гоголя очень много второстепенных неважных персонажей, про которые он забывает сразу после одного-двух упоминаний. Но Григорий Лифанов эту структуру усложняет, добавляя свой почерк.
Например, тот же Держиморда (Илья Спинов) — помощник городничего сначала, как и все, берёт взятки, а ближе к концу пьесы перевоплощается в образ совести, он в какой-то момент единственный на сцене, кто осознал неизбежность кары небесной, становясь внутри драматургии «Ревизора» чёрным человеком из других поставок Лифанова — «Бесы», «Преступление и наказание».
В этом смысле персонаж Спинова в связке с городничим (Евгений Чернорай/Геннадий Ченцов), для которого он становится внутренним камертоном, — это «антоним» Добчинского и Бобчинского (Роман Шукрин и Кирилл Паниотов), которые тоже существуют почти как одно целое, но совесть у них не просыпается, и Добчинский для Бобчинского таким внутренним камертоном не становится. Почему? С одной стороны, это не предусмотрел Гоголь, а с другой — это точный диагноз современной эпохе, из которой с нами говорит Григорий Лифанов.
Наряду с гибкостью сюжета, у спектакля очень сложно определить жанр. Гоголь и сам не смог этого сделать, но, как заметил Владимир Набоков, писатель буквально приходил в ярость, когда «Ревизора» при жизни Гоголя (а пьеса имела фантастическую популярность) актёры в разных городах и уездах играли как комедию, кривляясь и высмеивая персонажей.
Николай Васильевич писал потом, как цитирует его Набоков, что требовал от актёров быть естественными, а не гримасничать. И фокус в том, что через такую естественность всё то, что кажется при поверхностном скольжении смешным, превращается в жуть. В этом, как заметил известный литературовед Евгений Жаринов, заключён и известный мистицизм Гоголя, который, не показывая явно мистических событий, создаёт полное ощущение мистики и потусторонности.
После первого издания «Ревизора» в 1842 году, конечно, было много восторженных голосов, принимавших пьесу на ура, именно поэтому она с аншлагами шла по всем театральным площадкам имперской России. Но было и немало критиков, причём в значительных чинах, называвших Гоголя за эту его пьесу едва ли не предателем государства Российского (в биографии Гоголя, вышедшей из-под пера Викентия Вересаева, есть много тому подтверждений). Николая Васильевича это сильно задевало. Да так, что в итоге он написал дополнение к «Ревизору», в котором объяснил, о чём же на самом деле это произведение.
Гоголь рассказал в эпилоге, что явление ревизора в финале второго акта — есть человеческая совесть, а траектории поведения всех героев пьесы — это изображение страстей, царящих в наших душах.
И действительно, Григорий Лифанов последовательно показывает публике «картины» главных смертных грехов: похоть, чревоугодие, жадность, лень, гнев, зависть, гордыня… Этот ход использовали многие, кто ставил «Ревизора».
Например, несколько лет назад в московском театре «Сатирикон» режиссёр Юрий Бутусов и вовсе завершил постановку, которая прошла с названием на афише «Р», смертью Хлестакова, который в белых одеяниях умирает духовно, находясь на вершине пирамиды из деревянных ящиков, после чего — спускается к уже давно духовно мёртвым героям пьесы, и они вместе, как зомби, продолжают движение под ломающую тела трансовую музыку.
Григорий Лифанов тоже идёт дальше и добавляет к списку грехов убийство физическое, которого не было у Гоголя в пьесе. И хотя действие показано как акт криминально-бытовой: городничий руками забивает насмерть Хлестакова (Евгений Овсянников/Виталий Омельченко) — понятно, что мы всё ещё находимся в гоголевских кривых зеркалах и смерть здесь — тоже не только фиксация греха, но и портал в другую реальность.
В этом как будто угадывается цитирование Лифановым сатириконовского спектакля «Р», а с учётом недавно прошедшего на севастопольской сцене эпилога «Преступления и наказания» с названием «Р.Р.», где также поднимается тема совести и отношения к Евангелию, как будто возникает и вторая самоцитата. Это с одной стороны.
А с другой — начинаешь думать о том, что в этом «Р»: ревизор как Бог, раскаяние, Россия?
И что это всё было? Комедия?
А может быть исповедь? Предостережение?
Сергей Абрамов
Вспоминаю мудрые слова опытного инструктора - не пытайтесь сделать лучше, делайте так как учили...