Формула любви к Сталину

По официальной версии, И. В. Джугашвили (Сталин) родился 9 (21) декабря 1879 г., по другой, на год раньше — 6 (18) декабря 1878 г. Но все треволнения, вся хвала и хула, связанная с вождём народов, приходится исключительно на официальную дату — день зимнего солнцеворота.

Отмечали это день по-разному. Уже 60-летие вождя в 1939 г. справляли помпезно, но 70-летие в году 1949-м — это было нечто уже совсем титаническое. Были оды и тропари, был даже создан музей подарков т. Сталину, куда попали и традиционная продукция народных промыслов, и инновационные изделия вроде супертелевизора (по тем временам — выдающийся гаджет).

В 1959 г. (хотя Сталин ещё лежал в Мавзолее, окончательное развенчание случилось двумя годами позднее) 80-летие вождя не отмечалось никак.

В 1969 г. в Политбюро обсуждался вопрос о полной реабилитации поруганного Хрущёвым Сталина, однако в итоге решили оставить всё как есть. То же самое — и в столетие вождя в 1979 г. В позднесоветском пантеоне был Ленин, а сразу за ним шёл Брежнев. Промежуток же от Ильича до Ильича был анонимным.

Считается, что такому механизму торможения мы обязаны шефу-идеологу М. А. Суслову. Он был никаким не либералом, ни даже перестройщиком — от слова «совсем», а совсем напротив — кремлёвским Победоносцевым, желавшим подморозить СССР, чтобы не гнил. Может быть, ему являлось видение грядущего Горбачёва, и это видение дополнительно укрепило его в мысли о полезности заморозки.

Но идея подмораживания состояла в том, чтобы избегать любых резких движений — в какую бы сторону они ни были направлены. Ресталинизация была столь же нежелательна, как и оттепель.

Затем действующие лица резко сменились, и на 110-летие корифея, пришедшееся на 1989 г., т. е. на угар перестройки, когда Сталина несли в хвост и в гриву, вопрос юбилейных празднований был вовсе неактуален. Причём казалось, что навсегда.

Так казалось и в декабре 1999 г., на 120-летие. Тяжелейший кризис, последние дни Ельцина, явление Путина — «Россию вновь он оживил войной, надеждами, трудами» — было откровенно не до корифея, причём всем.

Образ Сталина ожил к 130-летию и сделался ещё живее к 140-летию. Выяснилось, что почитание отца и гения — у кого лукавое, у кого искреннее — более не является в глазах общества чем-то совсем неуместным и чрезмерным, а находится на линии в чём-то дозволенной фронды.

Мы здесь выносим за скобки вопрос о сталинских деяниях и сталинском наследии — всё уже было тысячекратно сказано, и никого ни в чём не убедишь и не переубедишь, — мы говорим только об эволюции послесоветского comme il faut. Каковая эволюция впечатляет. Либералы и западники в ужасе и гневе, коммунисты и автократоры исполнены бодрости — вот и на нашей улице праздник, начальство безмолвствует, — но факт общественного поведения несомненен, как бы к нему ни относиться.

Воскрешение лучшего друга физкультурников лучше всего поддаётся объяснению, если обратиться к трагедии гр. А. К. Толстого «Царь Фёдор Иоаннович».

В 1-м действии царедворец Луп-Клешнин, дядька царя Фёдора и ответственный работник, говоря на наши деньги, руководитель УВП при администрации правителя Годунова, отмечая выдающуюся борзость боярской оппозиции, элегически замечает:

«Эх, батюшка ты наш, Иван Васильич!

Когда б ты здравствовал, уж как бы ты

И Шуйских и Нагих поуспокоил!».

И Клешнин, и Годунов прекрасно понимают, что правление Иоанна IV, которому они сами были очевидцами, не сводилось к одному успокоению Шуйских и Нагих. Оно было гораздо более многообразным и на конец того — пугающим. Но при виде боярских крамол соблазн помянуть — хотя бы и без оргвыводов, чисто платонически — успокаивающую практику царя Ивана оказывается весьма силён.

Но ведь и сегодня многие испытывают совершенно схожие соблазны. То наблюдая ту дерзость, с которой кавалер Венедиктов и его адепты ругаются над Россией, причём на деньги российской газовой корпорации. То видя беспардонность, с которой советники различных иностранных фондов поносят удерживающие скрепы государства и общества. То смотря, как глава самого большого российского гроссбанка фестивалит не по-детски — «А ему всё равно, он не внемлет ничему». Бесстыдное хищничество элит тоже добавляет в копилку ярости.

В какой-то момент эта ярость прорывается возгласом: «Чтоб вас всех чёрт побрал!». Или «Сталина на вас нет!», а равно «Когда б ты здравствовал, уж как бы ты…»

Делать из такой гневной реакции совсем уж далеко идущие выводы было бы опрометчиво. Между поминанием чёрта и прямым чёртопоклонством, принятием на себя обязанности служить нечистому — дистанция изрядного размера. Конечно, чертыхание не доблесть, а выражение «Не к ночи будь помянут» всегда уместно, но с другой стороны, гнев — дело человеческое. Кто Богу не грешен, царю не виноват?

Но Сталин в проклятиях — это синоним чёрта. Никто не хочет впасть в руки нечистого или т. Сталина, ибо тут будет очень много, мягко говоря, неприятностей, но при виде неуязвимости разной элитной публики, по которой давно плачут суровые наказания, не всегда можно удержаться от поминания чёрта.

В чём есть урок царям. Чем более в глазах людей властелин выглядит пластилином, тем более люди склонны безрассудно призывать чёрта, дьявола, т. Сталина и прочих нехороших персонажей. Грубо говоря, меньше Грефа с Венедиктовым — меньше Сталина. И наоборот.

Читайте по теме: Примирение России с Россией

Максим Соколов