Испытание Катилиной нашего терпения

Дело 23 января показало новый сдвиг в общественном сознании.

Мы не имеем в виду твёрдых адептов А. А. Навального, которые уже давно в своей твёрдости окуклились до полной герметичности. «Всё, что исходит от Навального и его ближайших соратников, есть чистая правда и чистое добро, а если кто говорит иное, то либо по своей темноте, либо по корыстной заинтересованности».

Таким верным-праведным хоть кол на голове теши, и неверному-неправедному остаётся только удалиться от бесполезного общения — «Да тут с вами, отцы, в хлыстовщину, а то и в кутузку попадёшь, нафиг, нафиг».

Тем более, что в такой полной прелести адепты пребывают уже не первый год, и 23 января не внесло в это состояние ничего нового.

Действительная новизна наблюдается в миросозерцании тех, кто и прежде никак не был в восторге от его борьбы, но прежде это своё невосторженное состояние не высказывал с прямой апелляцией к юстиции и полиции.

Число высказываний «Quousque tandem abutere, Catilina, patientia nostra?», т. е. «Согните уже, наконец, им шею под железное ярмо закона», возросло на порядок, если не на два. Что представляет существенную инновацию.

Одно дело — абстрактные рассуждения о том, что на всякое безобразие должно быть приличие. Другое дело — конкретное напоминание:

«Тому, кто вор,

Какой стихи укор?

Ворам сатира то: верёвка и топор».

Разница очевидна.

При таком существенном ожесточении настроений действительная или только желаемая нынешняя позиция властей «Мы не шутки пришли шутить» воспринимается с полным одобрением. «Наконец-то».

Похоже, берлинский пациент и его симпатизанты перегнули палку до такой степени, что репрессия против них воспринимается как необходимая и желательная. Возможно, Друг Народа этого даже не ожидал.

Попутно являются новые нотки и в отношении к товарищам милиционерам. Прежде против них работал не во всём идеальный — мягко говоря — послужной список работников и советского, и постсоветского МВД, который порождал сильную инерцию мышления: «От милиционера может ли быть что доброе?».

И список былых грехов никуда не исчез, и представление о работниках МВД как сплошь благодетельных Дядях Стёпах ещё не вполне является господствующим. Но в нынешних не самых радостных обстоятельствах более важной оказывается не традиционная репутация, а нынешняя ситуация.

Примерно как с врачами или военными. Когда зараза свирепствует или когда наши западные партнёры пребывают в состоянии неслыханной смелости, медики и, соответственно, люди в военной форме воспринимаются как единственный и последний барьер на пути губительной чумы. «А ведь так они, родненькие, за нас и умирать пойдут».

Но и с товарищами милиционерами получается та же картина. Когда либеральный светлый лик (мурло тож) является 23 января во всей красе, единственная сила, несущая острастку и вразумление, — это тот самый городовой. Больше заслонить некому.

Это, конечно, нож острый в сердце прогрессивной общественности. Кроме того, что получается совершенно по В. А. Жуковскому:

«Подымай знамёна, бунт,

Не пробить вам нашу стену,

Наш железный русский фрунт»,

есть ещё чувство глубочайшей несправедливости.

«Я светлоликий и рукопожопый человек, обогащённый всеми достижениями культуры и в общем-то существо высшего ранга, должен смиряться перед тёмными и грубыми выходцами из провинциальных предместий? За что такое унижение?» Примерно как утончённейший парижский структуралист испытывает такое же справедливое негодование при виде презренных фликов.

Светлоликим, если есть такое желание, можно даже посочувствовать, но такой сдвиг в общественных настроениях в пользу городового есть неотменяемый и очень важный факт.

Когда бы семь лет назад в Киеве произошёл такой сдвиг в пользу «Беркута», край мог бы избежать горя и позора. Для России — ибо горе и позор могут прийти во всякую страну — протрезвление общества в отношении к товарищам милиционерам тоже насущно.