Гоголь по-севастопольски: почему пугает золотой «Ревизор»

Нет ничего страшнее смеха. Кажется, человек что угодно готов стерпеть, но только не смех над собой. Ведь тот, кто над тобой смеётся, как бы утверждает, что ты глуп. Но и глупость можно стерпеть, если её не выявили публично.

А вот это публичное унижение стерпеть совсем невозможно. Особенно глупому человеку. И тут получается замкнутый круг или двойное проявление глупости. Первое заключается в том, что тебя задевает, что надо тобой смеются, а второе – что ты реагируешь на смех злостью.

Визуализация невидимых миру слёз

Именно в такое, патовое, положение попали персонажи конфузии в двух действиях по пути из Петербурга в Подкатиловку «Ревизор» (16+), поставленной на сцене Севастопольского академического русского драматического театра им. А. В. Луначарского режиссёром-постановщиком Григорием Лифановым. А в особенности не повезло городничему, Антону Антоновичу Сквозник-Дмухановскому (Геннадий Ченцов/Евгений Чернорай).

В своей трактовке гоголевской комедии Лифанов прозрачно намекает на злую природу смеха. Он как бы говорит писателю: мол, если вы, Николай Васильевич, как творец рассуждаете так, то тут получается вот так.

Как именно – раскрывать не будем, чтобы у зрителей сохранялся интерес. Лишь отметим, что городничего и всю его компанию ставят в такое положение глупцов, из которого есть только два выхода. К прокурору или в ЗАГС. Шутка.

На самом деле всё гораздо серьёзнее. Лифанову в постановке гоголевской комедии удалось максимально визуализировать крылатую фразу, причисляемую автору «Ревизора», о видимом миру смехе сквозь невидимые миру слёзы.

Спектакль по пьесе Гоголя в исполнении актёров театра им. Луначарского – действительно смешной. Причём смешной не только в смысловом аспекте, но и в режиссёрском, и в сценографическом, и, пожалуй, в хореографическом. И смешное это – на грани. Абсурда. Того самого абсурда, в котором оказывается каждый человек, проживая экзистенциальную ситуацию. Почему на грани? Потому что ещё чуть-чуть, и все, кто причастны к театральной постановке, и зрители либо вот-вот сойдут с ума (в философском смысле), либо просто посмеются. И то, и то нормально. Многое зависит от настроя, степени вовлечённости в происходящее на сцене и желания быть открытым новому опыту.

Memento mori

В какой-то момент постановка Лифанова превращается одновременно в «Палату № 6» Антона Чехова и абсурдистские постановки Эжена Ионеско. Речь идёт о сцене, когда Хлестакову (Виталий Омельченко/Евгений Овсянников) показушно (с балалайками и частушками) демонстрируют состояние местной больницы, а также о сцене с выступлением изумительного трио в шикарных шубах и папахах, исполняющего кавер на песню «Белая верба», которая впервые прозвучала в далёком 2006 году.   

В этих абсурдистских сценах чувствуется поразительная свобода самовыражения режиссёра и лёгкость. Лёгкость, с какой он обращается с классическим материалом. Такое изящество – признак мастерства маэстро, который может позволить себе смеяться не только и не столько над кем-то, а в первую очередь над собой. И в этом его смелость и зрелость, проявление ума и вкуса.

Ощутить состояние экзистенциальной ситуации зрителю помогает не только сценография, режиссура и актёрская игра, но и музыкальное сопровождение «Ревизора». Глубокие, напряжённые, повторяющиеся треки композитора Александра Жемчужникова создают атмосферу, которую можно было бы проиллюстрировать знаменитой фразой «Memento mori» («Помни о смерти»).

Инфернальности же происходящему на сцене добавляет и шикарная работа художника по свету Василия Филипчука. Речь идёт о тех случаях, когда лица актёрского состава, сгрудившегося на краю авансцены, подсвечиваются холодным светом снизу, создавая демоническую атмосферу и усиливая злую природу маленьких людей-провинциалов, вцепившихся во власть на местах всеми правдами и неправдами.

Вот это естественное, гармоничное перетекание из смешного в демоническое напоминает уже не столько Гоголя, сколько Салтыкова-Щедрина – ещё одного гениального русского автора, в произведениях которого невозможно встретить ни одного положительного персонажа.    

Золото блестит

А ещё спектакль Лифанова – «богатый». И за это отдельное спасибо Министерству культуры РФ и лично Ольге Любимовой. Уж больно много «золота» присутствует и в декорациях, и в бутафории, и в костюмах. Однако «золото» это оправданно. Это маркер пошлости, который режиссёр обыграл непошло, «озолотив» скульптуры левреток и «позолотив» обои гостиничной комнаты, в которой остановился Хлестаков со своим слугой Осипом (Пётр Котров).

Главное, что режиссёру удачно удалось пройти между Сциллой и Харибдой в задаче поставить так хорошо известный классический материал. И Сцилла здесь – литературный первоисточник, а Харибда – молодёжная гаджет-зависимая аудитория, для которой всё это и затевалось.

Руслан Микаилов

Фото: Севастопольский академический драматический театр им. Луначарского