1 апреля, в 15.00, в Балаклавском Дворце культуры состоится большой праздничный концерт, Спасибо Вам, О.В.Андреева, за такое прекрасное поздравление! Разрешите так же поздравить все творческие силы с этим замечательным праздником, а Севастопольское ЛИТО с наступающим 80-летием и 1-м апреля! Я Вам спляшу. Стриптиз быть может Когда б изволили желать К тому ж от Вас теперь похоже Чего угодно можно ждать "... 

И т.д., и т.п.... Весна, однако, действует, на неокрепшие умы...  Думаю, что автор с ником Гаврила может добавить в список  профессий своего тёзки из "Гаврилиады" еще немало новых трудовых занятий: "... Служил Гаврила почтальоном, Гаврила письма разносил..."  У меня  фффсё. А на праздник приходите!)))

to Гаврила Бобров:  По многочисленным просьбам

Класс! А можно ещё? 

to Гаврила Бобров:  Здравствуйте, спасибо Вам большое! Вот ещё:

Иосиф Бродский — Я вас любил: Стих — вызывающая перелицовка пушкинского «оригинала»:

Я вас любил. Любовь еще (возможно,

что просто боль) сверлит мои мозги.

Все разлетелось к черту на куски.

Я застрелиться пробовал, но сложно

с оружием. И далее: виски:

в который вдарить? Портила не дрожь, но

задумчивость. Черт! Все не по-людски!

Я вас любил так сильно, безнадежно,

как дай вам Бог другими — но не даст!

Он, будучи на многое горазд,

не сотворит — по Пармениду — дважды

сей жар в крови, ширококостный хруст,

чтоб пломбы в пасти плавились от жажды

коснуться — «бюст» зачеркиваю — уст!

1974

to Гаврила Бобров:  Здравствуйте, вот нашла

АЛЕКСАНДР ЖОЛКОВСКИЙ 

Плиний на скамейке

  

 ПЛИНИЙ НА СКАМЕЙКЕ[*]

Леше Лосеву

Зелень лавра, доходящая до дрожи.

Дверь распахнутая, пыльное оконце,

стул покинутый, оставленное ложе.

Ткань, впитавшая полуденное солнце.

Понт шумит за черной изгородью пиний.

Чье-то судно с ветром борется у мыса.

На рассохшейся скамейке – Старший Плиний.

Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.

Предпоследнюю строку этого стихотворения Бродского, заключающего «Письма римскому другу» (1972), я, не раздумывая, всегда понимал в том смысле, что на скамейке сидит великий энциклопедист Плиний Старший собственной персоной. Такая мне виделась ожившая картинка далекого прошлого. Но в недавно вышедшей биографии поэта, написанной Львом Лосевым, я прочел, что на скамейке -- не сам Плиний, а его сочинение «Naturalis Historia».[1] Лосев отмечает общую установку финального посмертного «письма» на излюбленный Бродским образ «мира без меня», и приводит черновик второй строфы:

Блещет море за черной изгородью пиний,

Чье-то судно с ветром борется у мыса,

я в качалке, на коленях – Старший Плиний.

Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.[2]

С одной стороны, Я в качалке, на коленях – Старший Плиний, вроде бы, решает дело: воображать Плиния на коленях у лирического «я», будь то Марциала или Бродского,[3] пожалуй, немного чересчур, -- все равно, как сенильного Алигьери на руках у Пушкина:

Плиний на коленях у Бродского? развеселили Вы меня, спасибо.... 

to Гаврила Бобров:  С 1 апреля Вас!

Из инета:

*** 

Я приду к тебе средь ночи,

Аромат вдохну белья

и на ухо, что есть мочи,

Заору: "А вот и я!"

to Гаврила Бобров:  

И я смотрю с тоскою

На блюдо с шаурмою

В кого же превратит меня она!?

Надеюсь, не в кота!

Аплодирую Вам, уважаемый Гаврила!

Подняли настроение. Улыбаюсь.))