Все началось с того, что друзья с телевидения попросили меня начитать закадровый текст для фильма о 35-й батарее. Пришел в студию, прочел с листа записи из найденного дневника одного из последних защитников Севастополя – ничего не дрогнуло. Обыкновенная дикторская работа.

А через две недели вместе с другими гостями я попал на открытие Пантеона Славы..! Меня трудно назвать сентиментальным, но ноги едва не подкосились, а из глаз вдруг заструилась какая-то жидкость, когда я услышал голоса! Много голосов. Один мне показался слишком знакомым и… близким. Но это был не я, это был он – Неизвестный солдат. И мне до спазмов в горле захотелось с ним встретиться. Встретился..!

- Чего морщишься?

- Да запах тут какой-то удушливый и приторный…

- Да? А я уже и не чувствую, мы все тут свыклись. Трупы не всегда удается вынести и похоронить, вот и «пахнем». У тебя табак есть? Курить в охотку.

- Держи.

- Ух, ты, «Кэмел», американские? Я такие не видел. Хорошо живем! Можно две?

- Оставь себе всю пачку. Хотя, одну, пожалуй, дай, а то меня сейчас стошнит.

- У-у-у, какие мы нежные – «стошнит»! Посиди здесь денек-другой, попривыкнешь. Хочешь выпить?

- Ну… да, наверное, хочу.

- На. Да пей прямо из фляги, а то, как манерная барышня!

- За что пьем?

- Известно за что: за Родину, за Сталина, за… Победу! Хотя, в нашем положении в победу не очень-то верится. Запить нечем, не обессудь. На, затянись. Ты сам-то откуда будешь?

- Я? Из Севастополя.

- Ну и как там?..

- В смысле?

- Живете как? Не зря хоть мы здесь?..

- Я и не знаю, как ответить. По-разному живется…

- Под немцем или?..

- Нет, не под немцем. Благодаря и тебе, кстати.

- И то хорошо. Значит, не зря. Не помнишь, какой сегодня день?

- Среда… кажется.

- А число?

- По-вашему – 1 июля.

- И Юля. Чего ты так смотришь?! У меня девушка осталась в Смоленске, Юлей зовут… И Юля… Интересно, дождется ли?

- Конечно, дождется. Кончится война, вернешься домой, женишься, детей нарожаете…

- Моя война может кончиться каждую минуту. Вот сейчас начнут бомбить и – войне конец. А, знаешь, как жить хочется! Вчера смотрел, как от пирса катер с офицерами отходил, так захотелось в них «шмальнуть»! Чем они лучше меня?! Почему они решают: кому жить, а кому здесь оставаться? Ребята ночью на аэродроме видели, как наши командиры на «Дугласах» улетали. Будто воришки, втихаря, даже в глаза старались не смотреть. И сегодня один генерал со своими штабными на «щуке» ушел… Сволочи! Разве можно свое войско бросать? Такого на Руси испокон веков не было. А ты, мол, оставайся и воюй «до последней капли крови»! Да я бы и рад воевать, но чем? Ни патронов, ни гранат, ни воды..! Вторую ночь подряд с голыми руками в штыковую на немца ходим. На, выпей еще. Запивать нечем, я предупреждал. Можно, конечно, к морю спуститься, мы там лунки вырыли для воды, но она все равно соленая, да и с душком – еще хуже. Вот так и живем…

- Что там гудит?

- А, это «птички» прилетели. Сейчас минут сорок будут «утюжить». А потом пехота пойдет – вот тогда все и начнется.

- Тебе страшно?

- Да какой тут страх, мы свое уже отбоялись. Да и терять нам особенно нечего. Пусть боятся те, кто драпанул отсюда, и те, кто после артобстрела сюда придет. К смерти очень быстро привыкаешь, когда она с тобой в обнимку ходит. Вон, посмотри вниз - весь берег бойцами усеян. Вот им точно уже не страшно.

- А, может, попробовать морем уйти на каком-нибудь плоту?

- Да пробовали много раз, только ничего из этого не выходит: либо с воздуха расстреливают, либо с катеров жгут плоты. А я, к тому же, плавать не умею – вообще! Так что… видимо, суждено мне здесь остаться. Патронов, жаль, маловато, но для себя я один оставил, вот он, родименький. Он теперь мне роднее крестика.

- Ты что, решил?..

- А разве у меня есть выход? Прорываться в горы – гиблое дело: местность простреливается, укрыться негде, да и немцы три кольца создали. Сегодня пятеро наших пошли напролом: подбили три танка и человек двадцать фашистов положили…

- А потом?

- А потом с криками «За Родину! За Сталина!» с обрыва кинулись. Вот это мужики, я понимаю! Видимо, я не герой, поэтому и оставил себе патрон… Жаль, мамку больше не увижу… И Юлю свою. Ну, да ладно, война. Не я один такой, тут тысяч сто наших, если не больше, и у каждого – своя мамка и своя невеста…

- Может… сдаться?

Неизвестный солдат посмотрел на меня, как на умалишенного! Раскурил сигарету и отвернулся. Видно было, как на его скулах заходили желваки.

- Нам это постоянно предлагают. Закидали листовками: мол, сдавайтесь, никого не тронем, кроме комиссаров и жидов! Слышал, что некоторые подумывают о сдачи в плен, но этот путь не для меня. Как я после этого смогу смотреть в глаза людям?! Или как оправдаюсь перед теми, кого здесь предали и убили?! Да и мой дед – полный Георгиевский кавалер – проклянет меня. Думаю, что и Юля не одобрила бы, она у меня с норовом и гордая. Нет, пусть уж лучше похоронка… Вот ты сам сдался бы?..

Теперь уже замолчал я. Откуда я знаю, как повел бы себя здесь, брошенный своими командирами на верную смерть, под рев пикирующих бомбардировщиков, под грохот разрывающихся мин и снарядов, без еды и питья, среди тысяч трупов… А до той Великой Победы еще долгих три года, да и будет ли она вообще, тогда, в июле 1942 года, не знал никто!

Мне показалось, что внутри меня что-то лопнуло, а земля вдруг ушла из-под ног…

- Который час?

- Что?

- Тебя что, контузило? Это саперы взорвали орудийную башню, чтобы немчуре не досталась. Вчера еще хотели, но оттягивали до последнего, на что-то еще надеялись. Значит, дела слишком плохи… Так, тебе надо уходить, сейчас все и начнется. Идем, проведу, сколько смогу. Все, дальше сам. Стой! Погоди. Скажи еще раз, мы хоть не зря здесь останемся?..

А что я мог ему ответить? Что выжившие защитники пешим ходом будут этапированы в Симферополь? Что многие не дойдут до лагеря? Что после войны они из одного лагеря попадут в другой – родной, советский, фильтрационный? Что долгие годы они будут жить с унизительным клеймом военнопленного? Что, спустя шестьдесят с лишним лет в День Победы, перед горсткой шагающих ветеранов десятки тысяч горожан будут склонять головы и плакать, а дети - дарить им цветы? Правда, всего один раз в год… А все остальные дни и ночи – одиночество и боль.

- Нет, не зря!

- Вот и хорошо, что не зря! Ты это… Если случайно встретишь мою Юлю, передай, что я очень ее… люблю! Мамке не говори ничего, пусть хоть на что-то надеется. Мне надо возвращаться, а то подумают, что сдался. Счастливо! И передай своим, что… Впрочем, не надо. Прощай!

Он махнул рукой и, пригибаясь от трассирующих очередей, побежал к взорванной батарее. Я шел, ничего не соображая, видимо, и вправду контузило. Я шел спотыкаясь о трупы, горы трупов… Вперемешку с ними корчились раненые: они протяжно стонали, моля о помощи на разных языках. Мимо меня пробегали немцы, прячась за самоходкой и легким танком. Над головой надрывно свистела, пищала, визжала, орала стена огня… А мне уже не было страшно, ведь я возвращался домой! Туда, где есть обыкновенная питьевая вода, где тепло и светло, где есть вкусная пища и где живут дорогие мне люди. Но, самое главное, там, куда я шел, никто не стрелял и не бомбил. А Неизвестный солдат (я так и не спросил хотя бы его фамилию) остался Там со спрятанным в кармане гимнастерки патроном. Он остался Там, чтобы мне было куда и к кому идти!

За спиной вновь раздался чудовищной силы взрыв, сноп огня и дыма устремился в небо – видимо, наши взорвали вторую башню. И внезапно все стихло… Вспомнился Апокалипсис: «…И стало тихо как бы на полчаса».

Возле остановки меня встретил патруль морпехов, но они даже не попросили предъявить документы, хотя часы показывали полвторого… С меня почему-то не взял денег за проезд водитель ночной маршрутки! Меня не остановили два сержанта, сидевших в милицейской машине. Компания подвыпивших юнцов предложила мне бутылку пива… Знакомые дворовые собаки облаяли меня, словно чужака.

Уже дома в зеркале я увидел поседевшего мужчину, в котором не смог узнать себя, а в кармане джинсов нашел позеленевшую стреляную гильзу от «трехлинейки»… Ну и как теперь с этим жить?!