Почему спасённого дельфина не всегда можно вернуть в море

Спасти выбросившегося на берег дельфина — только половина проблемы. Даже если лечение помогло, вернуть животное обратно в море можно далеко не всегда.

Дельфин может разучиться самостоятельно добывать пищу, привыкнуть к человеку, потерять необходимые для жизни в стае навыки или остаться зависимым от лечения. Особенно сложный вопрос — что делать со спасёнными детёнышами, которые лишились матери.

Именно перед такой проблемой сейчас оказались в Севастополе после истории с дельфинами Деметрой, Персефоной и Персеем. 

Смерть Деметры расколола севастопольских волонтёров центра спасения морских млекопитающих «Безмятежное море» на две партии. Одна доверяет действиям сотрудников центра, а другая, не получив ответов на свои вопросы и подозрения, обратилась к чиновникам и правоохранителям.

Споры вокруг их лечения вышли далеко за пределы одного реабилитационного центра и поставили гораздо более сложный вопрос: кого из спасённых дельфинов действительно можно вернуть в море, а кто после помощи человека уже не сможет жить без него?

Об этом ForPost поговорил с директором научно-исследовательского центра «Лаборатория Афалина» Петром Дёминовым.

Это интервью — не голос в пользу или против «Безмятежного моря». Это предложение посмотреть на проблему глубже, потеснив естественные эмоции в пользу взвешенного подхода.

***

— Многие специалисты считают, что лечение диких дельфинов — дело бесперспективное и ненужное. Что дельфин, у которого есть силы для борьбы с болезнью, не будет выбрасываться на берег. Что он всё равно умрёт, только чуть позже, после медицинских манипуляций спасителей.

— Вопрос выпуска в дикую среду — крайне сложный и неоднозначный. Единого мнения и взглядов тут нет — каждый центр руководствуется собственными инструкциями и суждениями.

Да, ряд заграничных центров вообще отрицает, что выброшенные дельфины нуждаются в диагностике и лечении, и специализируется только на возвращении животных в море. Такие примеры широко освещает СМИ, и это плохо сказывается на следовании российским инструкциям о том, что так делать не следует. Примеры того, что не следует, — кит Тимми, массовые выбросы гринд в Австралии и Новой Зеландии.

Другие, противники содержания животных в неволе, считают, что помощь нужна, но — если оказать её в краткие сроки и на берегу невозможно — прибегают к эвтаназии. Это путь Британии.

Ещё одна позиция — что животное должно «хотеть выздороветь» и все манипуляции должны проводиться без его противодействия. Такая позиция исключает уколы, анализы, принудительное кормление животного, «если оно того не хочет». Это выглядит явным антропоморфизмом, поскольку животное, если оно в состоянии, по своей природе будет избегать взаимодействия с человеком.

Поэтому не получится говорить, что «везде так делают». Везде делают по-разному, руководствуясь внутренними критериями. Чёткой и единой базы, будь то закон, соглашение или указ, сегодня нет ни у нас, ни в мире.

— А какова ваша позиция?

— Я считаю, что реабилитация животных должна быть основана на клинических показателях и научно обоснованных решениях и нужно исключать излишний антропоморфизм и эмоциональность.

— Как выключить антропоморфизм, когда речь идёт о жизни и смерти почти что разумного существа? Как не быть эмоциональным, если реабилитация выглядит как мучительное затягивание умирания?

— Ситуация действительно имеет двойственность, но даже сторонники человеческой эвтаназии в большинстве своём считают, что она должна проводиться только с осознанного согласия пациента. А у животных и детей его быть не может. Следовательно, с этической точки зрения борьба за жизнь дельфина обоснованна.

Тем более это не продление «умирания», а лечение животных, которые находятся в состоянии болезни. Повторю — не умирания. Специалисты борются за выздоровление, и продолжительность жизни животного — это показатель отклика на проводимую терапию и эффективности лечения.

Если мы заглянем в историю человеческой медицины, лечение считающихся неизлечимыми болезней (рак, СПИД) практически всегда начиналось с «продления мучений» с постепенным повышением продолжительности жизни вплоть до ремиссии либо выздоровления.

Так что центры реабилитации, с учётом высокой смертности, разумнее сравнивать с хосписом.

— Можете ли вы оценить адекватность лечения Деметры и Персея?

— Мы сотрудничали с «Безмятежным морем» при оказании помощи дельфину Споти. В дальнейшую ситуацию в полной мере включиться не смогли, так как отправились на мониторинг китовых по линии Мурманск — Северный полюс.

Уход Споти в море случился до окончания плановой терапии и полного выздоровления. Такие уходы нельзя считать завершённой реабилитацией, поскольку животные не являются клинически здоровыми. В центрах такие уходы порой подают как истории «со счастливым финалом», но это некоторое приукрашивание статистики для репутации.

— В «Безмятежном море» после побега Споти мелководье вокруг больных дельфинов стали ограждать. Насколько это вредно для животных?

— Очевидно, что полностью здоровый дельфин не сможет долго жить в ограниченном пространстве, где нельзя полноценно двигаться, прыгать, взаимодействовать с окружением. Это плохо скажется на его состоянии, но в деле спасения и паллиативной помощи это отходит на второй план.

Конечно, было бы неразумно оставлять дельфина в таком заграждении на много месяцев, но за непродолжительный срок стресс от ограниченного пространства с лихвой компенсируется физиологической терапией, которую дельфин бы не получил без опеки человека.

Случай полноценной реабилитации дельфина в России и причерноморских странах всего один — это афалина Кимми. Его реабилитацией «Безмятежное море» занималось в 2024 году.

— Если КПД не слишком велик, почему бы не оставить всё естественному природному процессу?

— Почему? Потому что именно человек поставил дельфинов на грань вымирания. Мы вели промысел дельфинов на мясо, истребляя их тысячами и сотнями тысяч — вплоть до 1966 года, а в Турции — до 1983-го. Влияя судоходством, мы отбираем у них рыбу. Горят прибрежные нефтебазы, танкеры, порты — и это всё примешивается к токсинам вроде ДДТ. Они запрещены уже 40 лет, но всё ещё вымываются с полей и грунта в море, продолжая отравлять рыбу и самих дельфинов.

Какое моральное право имеет теперь человек заявлять, что «не стоит вмешиваться в естественный ход природы» и что если эффективность невелика — не стоит и пытаться?

— Есть позиция, что для белобочек и азовок, в отличие от афалин, замкнутый контур — это смерть. Деметра умерла, но есть Персей и Персефона.

— Белобочек принято считать неприручаемым пелагическим видом — то есть не прибрежным, а живущим в открытом море и на больших пространствах.

Но прикормленные белобочки в Балаклаве показывают обратное: они образуют оседлую популяцию, круглый год живут в одной бухте, идут на контакт с человеком. Они даже формируют поведенческие рефлексы, соответствующие условиям дельфинариев, что потом играет с ними очень злую шутку в диких условиях.

Ранее белобочек с переменным успехом содержали в Румынии (там в 80-х они даже выступали на сцене) и в СССР — в том числе на Карадаге. Некоторые особи жили довольно продолжительное время, но в целом практику их содержания на тот момент признали нецелесообразной.

Однако тогда и условия содержания были гораздо хуже, чем сейчас, — не были выработаны правила и нормы, не применялась система очистки воды, не было установок для заморозки и транспортировки рыбы, чтобы она сохраняла свежесть.

Так что важно держать баланс между физическим и психологическим состоянием животного, а также временем содержания.

— Как этот баланс соблюдается в вашем центре?

— Спасение дельфинов для нас — не основной профиль, тут мы только участвуем в работе наших коллег, оказывая помощь дельфинам и собирая научные данные. Наша основная задача — изучение дельфинов, мониторинг морских млекопитающих, благополучие дельфинов в дикой природе и дельфинариях.

Наша позиция в значительной степени близка к позиции «Безмятежного моря» — мы считаем, что выпуску в море может подлежать взрослый дельфин, у которого устранена основная, угрожавшая жизни инфекция, который может самостоятельно плавать, — и только при условии, что у него сохранилось естественное поведение.

Полностью пролеченный дельфин обладает повышенным иммунитетом и исключает главный риск от реабилитации — распространение вируса, из-за которого выбросился. Если он полностью вылечился от него, да ещё и имеет антитела — это хорошо скажется на его популяции в случае возвращения к стае.

— Как часто за время лечения естественное поведение теряется — или дельфинов приходится оставлять в неволе по другим причинам?

— Да, наш подход подразумевает образование огромного пласта «невыпускных» дельфинов, возвращение которых в естественную среду невозможно. Это только наш список, с «Безмятежным морем» эта позиция не согласована, но основана на работе большого количества отечественных и зарубежных цетологов.

— Кто в этом списке?

Перечислю по пунктам:

— детёныши в любом состоянии,
— неполовозрелые особи, приученные есть с рук,
— травмированные дельфины, не способные самостоятельно двигаться,
— дельфины с сильно сокращённым в результате болезни объёмом лёгких,
— дельфины с повреждёнными органами чувств,
— дельфины, которым требуется постоянная поддерживающая терапия,
— прирученные дельфины, которые в здоровом состоянии остаются контактными к человеку.

Остальное относится к факторам адаптации и психики. У дельфинов она очень гибкая, и даже непродолжительное, но плотное взаимодействие с человеком может привести к необратимым изменениям поведения. Пример — те же прикормленные дельфины в Балаклаве или белухи из «Китовой тюрьмы».

— Первый пункт — детёныш — сегодня особенно актуален для нашего разговора. После смерти Деметры осталась её дочь Персефона. Ей только пятый месяц, она ещё считается новорождённой.

— Детёныш, который потерял мать, обречён на гибель без её молока. Если в ребцентре его перевели на рыбу, он не усвоит необходимых социальных и охотничьих навыков, останется вне стаи, не выучит системы коммуникации дельфинов, не сможет охотиться ни в группах, ни самостоятельно.

Следовательно, такой дельфин может жить исключительно под опекой человека — например, в океанариуме. Однако такой вариант для большинства зоозащитных организаций считается неприемлемым, хоть отвечает требованиям сохранения жизни дельфина.

— При такой позиции вы наверняка получаете много обвинений в том, что работаете на пополнение дельфинариев.

— На пополнение дельфинариев мы не работаем, поскольку такая работа в целом не ведётся, и пока не было ни единого прецедента в отечественной практике. Мы просто руководствуемся объективными данными и мировым опытом (в основном с тем, что происходит с выпущенными прирученными животными). Пока что это всё находится на уровне теоретических изысканий и в процессе формирования законодательной базы.

Но нас действительно часто обвиняют в лоббировании интересов дельфинариев и океанариумов. Присутствует давление со стороны зоозащиты и экоактивистов, поскольку антидельфинарное движение сейчас считается «мейнстримным» и «зелёным», хотя не отвечает объективным интересам самих ручных дельфинов и позиции научного сообщества. Она изложена в докладе МСОП [Международный союз охраны природы] о необходимости дельфинариев.

Тем не менее мы не продвигаем интересы дельфинариев, не получаем ни от одного из них финансирование и действуем только исходя из нашей позиции как организации.

— То есть дельфинарии — это минимальное и неизбежное зло в такой ситуации?

— Не соглашусь с формулировкой про зло.

Во-первых, условия содержания в дельфинариях сильно изменились в лучшую сторону. Активисты часто оперируют устаревшей статистикой, но данные XXI века показывают, что средний возраст дельфинов-афалин в неволе — 25 лет, а черноморских афалин (согласно исследованиям центров «Безмятежное море» и «Дельфа») — 17 лет (13,5 — с учётом детской смертности).

Во-вторых, дельфинарии, даже курортные — это важные научные и ветеринарные площадки. Все протоколы, лекарства, показатели, которые используют ребцентры, получены именно в дельфинариях.

Только в дельфинариях можно взять анализы у заведомо здорового животного, наблюдать отклик на терапию в случае болезни, практиковаться в диагностике. Если бы все три вида черноморских дельфинов не содержались в дельфинариях, мы не знали бы, какие показатели — нормальны, какие — нет, сколько длится беременность и вскармливание, где у дельфина проходят артерии, куда делать инъекции, и много чего ещё.

Конечно, мы не за любой дельфинарий автоматически. Я и наша организация — мы будем бороться с деятельностью тех из них, где интересы и здоровье дельфина не стоят во главе угла. Но бороться с дельфинариями как с явлением — вредно и опасно для науки, ветеринарии и, в конце концов, для сохранения диких популяций.

***

Всё сказанное выше — позиция конкретного центра, которую можно разделять полностью, частично или не разделять вообще.

Единой нормативной базы по вопросу спасения дельфинов действительно нет, но она разрабатывается, и сейчас второго слушания в Госдуме ждёт законопроект о регламентации работы реабилитационных центров для диких животных, в том числе — морских.

Светлана Косинова