«Леди Смерть» и её Севастополь: как город стал для Людмилы Павличенко триумфом и болью

Сегодня, 27 октября, — 52 года со дня смерти Людмилы Павличенко. Легендарная женщина-снайпер ушла из жизни в Москве, но до конца жизни пронесла в своём сердце особое отношение к Севастополю — городу, который был для неё не просто местом боёв, а героической и трагической судьбой.

Людмила Павличенко, снайпер 25-й Чапаевской дивизии Приморской армии, прибыла в Севастополь в октябре 1941 года. По решению Ставки армию эвакуировали морем из Одессы в Крым для укрепления обороны Севастополя.

К тому моменту за её плечами была оборона Одессы, где она уничтожила 187 гитлеровцев. С зимы 1941-го до лета 1942 года Людмила Павличенко прошла через самые тяжёлые дни обороны осаждённого Севастополя.

«Героическое прошлое каким-то непостижимым образом влияло на облик современного Севастополя, на его жителей, на их нравы и обычаи… Город представлялся не разудалым морячком, сошедшим с палубы заморского „купца”, как в Одессе, но суровым воином, сжимающим в руках оружие и пристально вглядывающимся в даль», — писала она в мемуарах.

Как Людмила Павличенко воевала с немецкими снайперами

О своей работе Павличенко рассказывала сдержанно, без пафоса, но с прямотой, которая была ей свойственна.

«Летом в полчетвёртого утра — выход снайперов... Одна пара лежит в одном месте, через 300-400 метров — другая. Разговаривать нельзя, пересвистываться нельзя, двигаться нельзя, курить нельзя. И вообще ничего нельзя», — вспоминала она в своём последнем интервью 1973 года.

Длилось это до 9-10 часов вечера. За это время снайпер мог уничтожить пятерых фашистов, мог трёх, а мог и ни одного. Обычный солдат снайперу неинтересен. Основными целями были вражеские наблюдатели, имевшие право вызвать миномётный огонь, связисты и курьеры-связные.

На офицеров отправляли снайперскую засаду из 5-7 человек. Она выходила в два часа ночи в нейтральную зону, залегала между первым и вторым эшелоном и ждала, пока из блиндажей начнут вылезать офицеры.

Когда после первых выстрелов у гитлеровцев начиналась паника, снайперы меняли позицию и наблюдали, как те окружали пустое место и в бессилии запускали автоматные очереди в землю. Сделав ещё несколько выстрелов, снайперы уходили бегом, во весь рост, со скоростью стометровки.

«Если кто-нибудь из снайперов упал, а снайпер раненый не упадёт: он застонет, он склонится, он как-то сожмётся. Упадёт только убитый — вся засада тут же остановится и вступит в бой. И если ещё кто-нибудь погибнет, то товарищи заберут. Нельзя оставлять тело товарища на земле, захваченной врагом. Это строгий очень закон был, выполнять его нужно было неукоснительно», — говорила легендарная женщина-снайпер.

Ещё один вид работы — снайперская дуэль, на которую новичка не посылали. Чтобы найти вражеского снайпера, требовалось до 48 часов лежать на земле неподвижно, высматривая его по линии горизонта. В оптику при точной наводке видно цвет волос и глаз противника, но пока он не начнёт двигаться, стрелять нельзя. Второго выстрела у снайпера не бывает, враг так же видит и рассматривает тебя.

После такой дуэли человек выходил из строя на несколько часов — настолько она выматывала. А у многих снайперов, по словам Людмилы Павличенко, из-за напряжения развивался реактивный невроз.

Что женщина-снайпер вспоминала о жизни на фронте

В севастопольских воспоминаниях Людмилы Павличенко есть и совсем другое — почти бытовое и душевное.

Узнав, что у снайпера не хватает патронов, дети с горы Матюшенко подарили ей рогатку: «Снайперу нужно тренироваться каждый день, но у вас патронов мало. Не тратьте патроны, тренируйтесь с рогаткой».

«Вроде бы забавно. Но случай свидетельствует о том, что понимание нашего фронтового дела в городе-герое распространялось не только среди взрослых, но и среди детей», — писала позднее Павличенко.

Даже севастопольские растения помогали Людмиле Павличенко в её снайперской работе. Можжевельник избавлял от мошкары и жучков, которые делали многочасовое лежание на позиции невыносимым, а густые заросли колючего «держи-дерева» маскировали дым от выстрела и скрывали очертания стрелка.

Был и другой комичный эпизод, когда военный кинооператор Владислав Микоша заставил её забраться с винтовкой на дерево и сделать вид, будто она целится во врага.

«Напрасно я говорила ему, что в Севастополе с деревьев не стреляют и это будет обман зрителей. Чтобы отделаться от него, пришлось с ружьём залезть на старую яблоню», — писала она.

Самый пронзительный из её севастопольских сюжетов также связан с детьми. Когда Павличенко проходила по улицам Севастополя, ребятишки останавливали её и деловито спрашивали, сколько она вчера убила фашистов. Снайпер обстоятельно докладывала им о своей работе, а однажды честно ответила, что несколько дней не стреляла по врагам. «Плохо», — в один голос сказали ребята, а один, самый маленький, сурово добавил, что фашистов надо убивать каждый день.

«Он верно сказал, этот маленький суровый севастополец. С того памятного дня, когда фашистские разбойники ворвались в мою страну, каждый прожитый мною день был наполнен одной лишь мыслью, одним желанием — убить врага», — вспоминала она.

Любовь и трагедия Людмилы Павличенко на войне

В Севастополе Павличенко пережила и самые счастливые дни, и личную утрату. В конце 1941 года командиром второй роты назначили младшего лейтенанта Алексея Киценко.

«Впервые вижу девушку с трубкой», — такими были его первые слова к сидевшей на поваленном дереве Людмиле. Оказалось, он уже знал её.

На следующее утро немцы начали второй штурм Севастополя, пытаясь прорваться через Мекензиевы горы к северной стороне Севастопольской бухты. Бойцы снайперского взвода отбивали атаки врага, стреляя по офицерам. В какой-то момент враг открыл миномётный огонь, и Людмила попала под удар разорвавшегося тяжёлого снаряда.

Павличенко вспоминала, как очнулась от холода: шинель и маскхалат превратились в лохмотья, каска валялась рядом, ложе винтовки сломалось, ствол изогнулся, а прицел вообще отсутствовал. Крона расщеплённой снарядом акации прижала её к земле, не давая подняться. Последнее, что она увидела, — склоняющегося Алексея: «Люся, не умирай!»

Он поднял её на руки и вынес к окопам, а потом выпросил у комполка машину, на которой Людмилу отвезли в госпиталь.

За две с половиной недели в госпитале Алексей несколько раз навещал её, а после выписки привёз в свою командирскую землянку и сделал предложение. Они подали рапорт о заключении брака, который командование подписало и заверило полковой печатью. Офицерский блиндаж стал для молодой семьи домом.

«Мы жили в нём припеваючи, с тем комфортом, какой мог себе позволить фронтовой офицер и его жена. Отсюда я уходила в лес на охоту за врагами, сюда же возвращалась, зная, что в любое время суток для меня на печке-буржуйке готов бак с горячей водой, кружка со сладким чаем…» — писала она в мемуарах.

Но семейная жизнь закончилась, едва начавшись. 3 марта 1942 года на позиции их 54-го полка был совершён внезапный вражеский артналёт. В этот момент Алексей и Людмила завтракали на свежем воздухе. Он прикрыл собой жену, но сам получил тяжёлое ранение.

Вместе с товарищем она уложила Алексея на одеяло, и они бегом понесли его к медпункту. Оттуда на повозке, запряжённой парой лошадей, отвезли в Инкерман, в дивизионный медсанбат.

«Не было у меня ближе и роднее человека, чем Алексей Аркадьевич. При сложных обстоятельствах он сохранял бодрость духа, при неудачах не отчаивался, при удачах не обольщался. Но главное — умел вовремя находить самые нужные слова, и я верила ему больше, чем себе», — думала Людмила, ожидая окончания операции.

Ранение оказалось очень тяжёлым: младшему лейтенанту ампутировали руку, но куда страшнее были семь ранений в спину. Дивизионный врач, опасаясь худшего, даже забрал у Людмилы пистолет ТТ. На следующий день Алексей умер у неё на руках — его похоронили на Братском кладбище.

После этого Павличенко несколько дней не могла ни есть, ни спать. Врач-невропатолог поставил неутешительный диагноз — реактивный невроз — и отправил её на две недели в госпиталь. Жизнь её после похорон мужа изменилась, а Севастополь стал для неё городом глубокой утраты.

За смерть мужа и товарищей-снайперов она отомстила многократно, доведя счёт уничтоженных фашистов до рекордных 309, среди которых было 36 вражеских снайперов.

17 июня во время артналёта Павличенко получила ранение. Людмилу вместе с другими ранеными эвакуировали на подводной лодке в Новороссийск. Там, на больничной койке она прочитала сообщение Совинформбюро о том, что «войска оставили Севастополь».

Позже были Москва, Всемирная студенческая ассамблея в США, встреча с Элеонорой Рузвельт, звание Героя Советского Союза и диплом истфака Киевского университета.

Почему Севастополь навсегда остался для неё родным

После войны она не раз приезжала в Севастополь, называя его родным городом. В октябре 1961 года её пригласили на заседание научного совета Музея героической обороны и освобождения Севастополя, предложив выступить с докладом «Севастопольские снайперы в боях с немецко-фашистскими оккупантами».

В мае 1964 года она приезжала на двадцатилетие освобождения Севастополя, а в мае 1965 года — на юбилей Великой Победы.

Особое значение имел её приезд в 1970 году, когда отмечалось 25-летие Победы. Павличенко вспоминала, как 7 мая вместе с сопровождающими провезла факел по улицам Севастополя — от Корабельной стороны через центр и проспект генерала Острякова до Сапун-горы. Там вместе с полковником Фёдором Матвеевым — офицером, участвовавшим в освобождении города, — зажгла Вечный огонь. Одна защищала город, другой его освобождал.

Перед отъездом в Москву она посетила Братское кладбище, где возложила красные гвоздики к могиле супруга.

«Теперь, вспоминая те отчаянные дни, я думала, что нашему поколению выпало не только огромное испытание, но и великая честь. Мы сумели защитить страну. Кажется, что мы все родились, росли, учились и работали именно для этого — в трудный час грудью своей заслонить Отечество», — писала она.

В послевоенные десятилетия Павличенко служила научным сотрудником в Главном штабе ВМФ, в 1953 году вышла в отставку в звании майора. Она активно участвовала в работе Советского комитета женщин и Советского комитета ветеранов войны, написала около пятидесяти публицистических работ и книги «Героическая быль» и «Сквозь пламя войны».

Людмила Павличенко не похоронена в Севастополе — её прах покоится в колумбарии Новодевичьего кладбища в Москве, в одной нише с урнами мужа, матери и сына. Но Севастополь сохранил её имя: в её честь названа улица в центре города, её имя находится на Мемориальной стене в честь героической обороны 1941-1942 годов на площади Нахимова. Вечный огонь, зажжённый Людмилой Павличенко в 1970 году, горит на Сапун-горе до сих пор.

Так город, ставший для неё и триумфом, и болью, хранит память о Людмиле Павличенко так же преданно, как она всю жизнь хранила Севастополь в своём сердце.

Ника Заринская