«Благословляя жену и детей, я со спокойствием готов кончить, как жил для блага моей родины, которую Бог не оставит и которая, конечно, по окончании неправедно начатой с нею войны станет ещё выше в судьбах наций».
Этими словами из завещания, написанного уже после начала обороны Севастополя, завершался большой телевизионный сюжет об адмирале Владимире Алексеевиче Корнилове, который вышел на ещё украинском СТВ.
Во время монтажа мы не знали, что это последние дни Украины в Севастополе. Тем более не могли подумать об этом во время съёмок, которые были сделаны за два-три года до этого.
В кадре — Музей обороны Севастополя и его главный «корниловед» Людмила Васильевна Голикова. За ней — фрагменты панорамы кисти Рубо, в руках — ядро времён Крымской войны. Точно такое, каким 17 октября 1854 года на Малаховом кургане в пах у левой ноги был смертельно ранен Владимир Корнилов.
Съёмка долго ждала своего часа — всегда находилось что-то другое, безотлагательное. И, наконец, стала одним из сюжетов программы с еженедельным эфиром по воскресеньям. Мы планировали выпустить её перед 13 февраля, к годовщине рождения Корнилова, но не получилось. Смонтировали двумя неделями позже; вопреки утверждённому Киевом плану и давлению руководства СТВ — на русском языке.
Цикловая программа вышла по плану — 23 февраля 2014 года. Именно в тот день, когда слова умирающего адмирала «Отстаивайте Севастополь!» снова стали девизом севастопольцев.
Конечно же, совпадение.
Сюжет об адмирале Корнилове был одним из двух или трёх сюжетов программы и сохранился благодаря копии для музея. Имена тех, кто снимал, монтировал и озвучивал, назвать не получится — они остались в титрах полной версии передачи, а судьба архивов СТВ — неизвестна.
В годовщину смерти Владимира Алексеевича Корнилова мы предлагаем вам фрагмент этого сюжета и его полную текстовую версию.
Владимир Алексеевич Корнилов — человек-легенда. Эта легенда родилась за один месяц — первый месяц первой обороны Севастополя. В этой легенде нет вымысла, она в нём не нуждалась. Есть путь, по которому Владимир пошёл вслед за своим отцом и старшим братом.
«15-летний Владимир Алексеевич поступил в Морской кадетский корпус и сразу же отличился на борту линейного корабля „Азов” в Наваринском сражении. Он был мичманом, командовал тремя орудиями на нижнем деке и получил награду. Он плавал на Балтийском море, а в 1833 году был переведён сюда, на Черноморский флот.
Он проведёт здесь два десятилетия, в совершенстве изучит морское дело, будет командовать здесь пятью кораблями, а его линейный корабль „12 апостолов” будет признан одним из лучших. К нему будет очень благоволить Михаил Петрович Лазарев, который постепенно готовил его к должности начальника штаба Черноморского флота».
Историк Евгений Тарле писал, что Михаил Лазарев создал в морском ведомстве того времени традицию, отличную от господствовавшей в остальном флоте, и требовал от своих офицеров моральной высоты гораздо больше привычной. Вследствие этого подхода доставалось от Лазарева и порой легкомысленному в силу молодости Корнилову.
«В молодости он немножко шалопайничал, и Михаил Петрович Лазарев вызвал его к себе в каюту, все его книжки нехорошего содержания выбросил за борт и сказал, что офицер должен вести себя иначе».
Лазарев заменил французские романы на книжных полках будущего адмирала на морскую литературу. Впоследствии сам Корнилов, человек исключительно образованный, перевёл на русский язык книгу об английском флоте, чтобы наши моряки знали, как устроен самый сильный флот мира.
«В 1853-м началась Крымская война. В период Синопского сражения Корнилов находился на борту парового фрегата „Владимир”, которым командовал капитан 1 ранга Бутаков. Корнилов держал там свой флаг и, конечно, участвовал в этом первом в мире бое среди паровых кораблей, который выиграл Бутаков. Поэтому этот побеждённый и захваченный в плен турецкий корабль „Перваз-Бахри” нарекли „Корниловым”».
Вице-адмирал Корнилов командовал флотом всего лишь месяц с небольшим, но этот месяц вместил в себя и поражение в Альминском сражении, и трагедию затопления кораблей Черноморского флота.
Владимир Корнилов был категорически против этого решения главнокомандующего морскими и сухопутными силами в Крыму князя Меншикова.
«Он сердцем был против, но умом понимал, что это надо сделать, потому что князь Меншиков в ответ на отказ Корнилова топить флот приказал отправиться ему к жене в Николаев.
Корнилов ответил:
— Остановитесь. Это самоубийство... К чему вы меня принуждаете... Но чтобы я оставил Севастополь, окружённый неприятелем, — невозможно! Я готов повиноваться вам!
И Корнилов нашёл слова, которые дошли до сердца каждого моряка. Он нашёл их умом.
„Грустно уничтожить свой труд, но надо покориться необходимости. Москва тоже горела, а Русь от этого не погибла — наоборот, стала сильнее”».
Из сошедших на берег экипажей кораблей составили батальоны, и Корнилов командовал обороной Северной стороны Севастополя. Защищать Южную сторону князь Меншиков, уходивший с основными войсками в долину Бельбек, поручил адмиралу Павлу Степановичу Нахимову. Когда войска союзников стали готовить атаку не с Южной, а с Северной стороны, по предложению самого Нахимова Корнилов принял на себя командование всей обороной города.
«Владимир Алексеевич был большой тактик, теоретик, он очень хорошо знал морское дело. Нахимов всецело доверял и подчинялся более молодому Корнилову. Но сам Корнилов понимал, что морской волк — это Нахимов».
В первые дни после Альмы Владимир Алексеевич Корнилов естественно и просто выдвинулся на первую роль в предстоящих событиях — это часто бывало с людьми его нравственного и умственного уровня в таких обстоятельствах. «Никого из тех, кто его знал, это не удивило», — писал историк Евгений Тарле.
Уже после Крымской войны Тотлебен говорил, что именно Корнилов дал душу начинавшейся обороне. Корнилов мобилизовал на отпор врагу не только воинов, но и население города. Его храбрость, воля, гибкий ум, бесстрашие и спокойствие воодушевляли и внушали безграничное доверие. Под его руководством за короткий срок была построена линия сухопутной обороны и налажено точное взаимодействие всех родов войск. Это дало возможность осаждённому городу продержаться почти год.
«Он расставил корабли в бухте, чтобы они артиллерийским огнём помогали тем, кто на берегу, — и это было впервые в мире, когда артиллерия с моря помогала артиллерии на суше. Потом защитники города скажут: без преувеличения, вся оборона Севастополя, всё, что устроил Корнилов, не менялось до конца».
«Мы отстоим Севастополь! Да нам и некуда отступать. Позади нас море, впереди неприятель. Помните же, не верьте отступлению. Пусть музыканты забудут играть ретираду. Тот изменник, кто протрубит ретираду. И если я сам прикажу отступать — коли и меня», — с такими словами обратился Корнилов к воинам гарнизона 15 сентября 1854 года.
«Что будет, то будет. Положили — стоять», — писал он в эти дни в письме к жене.
«Поражает, что в этой круговерти, в это жестокое время он каждый день находил время написать несколько строк своей жене Елизавете Николаевне Новосельцевой в город Николаев. „Вот так, дорогая, ты при детях, а я при деле. У нас у каждого — своя обязанность”. И он в письме к жене написал: упаси Господи оставить детям позорное имя».
17 октября началась первая бомбардировка Севастополя. На передовой линии было более 170 орудий. Корнилов первым делом поехал на 4-й бастион, потом на 5-й, на 6-й, на 3-й и снова на 4-й. Он объезжал всю линию обороны, лично руководя боем и подавая пример бесстрашия.
«Когда мы взошли на банкет левого фаса бастиона, канонада была уже в полном разгаре. Воздух сгустился. Сквозь дым солнце казалось бледным месяцем, и Севастополь был опоясан двумя огненными линиями. Одну составляли наши укрепления, другая посылала нам смерть. Ядра свистели около, обдавая нас землёй и кровью убитых. Бомбы лопались вокруг, поражая прислугу орудий», — писал сопровождавший Корнилова капитан Жандр.
Офицеры стремились оградить адмирала от отчаянной опасности, которой он себя подвергал, но безуспешно.
«Зачем же вы хотите мешать мне исполнить мой долг?» — спросил их Корнилов.
«К нему приходили с докладом, и он говорил: будете кричать ура, когда собьёте английские батареи. Французские уже молчали. Он поскакал на 5-й бастион, потом вернулся на 4-й, и отсюда он ушёл в вечность, потому что он поскакал на Малахов курган. Он стоял недалеко от оборонительной башни, повернулся на батарею Станиславского, и на подходе к ней ядро ударило ему в пах левой ноги».
Перед тем как потерять сознание, Корнилов нашёл в себе силы только для двух слов: «Отстаивайте Севастополь!». На перевязочном пункте в Александровских казармах он пришёл в себя.
«Он страдал больше трёх с половиной часов, он истекал кровью, потому что его нога висела на лоскутке кожи. Последние минуты жизни он уже был превыше всего: превыше своей семьи, превыше своей жизни. Он прошептал: „Господи, благослови государя и Россию, спаси Севастополь и флот”.
Он говорил: скажите всем, как прекрасно умирать за Отечество — я счастлив, что я умираю за Отечество. И тут пришли сказать ему, что сбили и английские батареи. Его последние негромкие слова были: „Ура, ура”».
Отпевали Владимира Алексеевича Корнилова на следующий день в храме Архистратига Михаила на сегодняшней улице Ленина.
«Была масса народа, а потом на руках гроб несли наверх, к только заложенному перед Крымской войной Владимирскому собору. Был только фундамент, и одна свежая могила в цокольном этаже. Там лежал прах уже умершего за границей в 1851 году адмирала Михаила Петровича Лазарева. Рядом положили Владимира Алексеевича Корнилова».
Быть захороненными рядом со своим учителем — это желание Нахимов и Корнилов высказали в самом начале обороны. Они знали, их судьбы и судьбы города неразделимы, и были искренни, говоря о своей готовности умереть за Севастополь.
Сначала Корнилов, затем Истомин и Нахимов заняли свои места возле своего наставника, в российской истории и в нашей памяти.
Светлана Косинова
