Тема захвата Севастополя немецкими войсками и эвакуации командования Черноморского флота и Приморской армии в ночь с 30 июня на 1 июля 1942 года до сих пор вызывает острые дискуссии как среди специалистов, так и рядовых граждан. Интервью с севастопольским писателем и журналистом Андреем Лубяновым, который годами исследовал эту тему, исключением не стало. Количество комментариев под публикацией «Адмирал Октябрьский и генерал Петров: рок эвакуации» в разы превысило средние значения портала.
Ещё раз хотим подчеркнуть: ForPost не оценивает решения командования Севастопольского оборонительного района летом 1942 года. Мы лишь хотим посмотреть, как эти действия в дальнейшем влияли на судьбы конкретных людей и истории в целом.
В этом материале мы опубликуем самые интересные моменты из дневника начальника артиллерии 95-й дивизии полковника Дмитрия Ивановича Пискунова, который участвовал в битве за Севастополь, попал в немецкий плен, а по возвращении на Родину оставил подробное описание событий обороны с момента её начала и до полного завершения.
Книга с воспоминаниями Дмитрия Пискунова «Заключительный этап обороны Севастополя. Лето 1942» была издана в Севастополе в 2013 году. В её основе рукописи, схемы и другие документы, предоставленные редакционной коллегии Музеем героической обороны и освобождения Севастополя, ЦАМО и ЦВМА РФ.
Накануне катастрофы
Положение Приморской армии и Черноморского флота в Севастополе резко ухудшилось к середине июня 1942 года. Причина — острый дефицит боеприпасов и продовольствия.
«Недостаток в боеприпасах, который стал ощущаться после 17 июня вследствие затруднения с подвозом, теперь перерос в отсутствие их. Войска, находившиеся на голодном продовольственном пайке с середины июня, теперь перестали получать и такую норму, так как продовольственные запасы исчерпались, а подвоз их морем стал неосуществимым из-за блокады Севастополя противником с моря и воздуха. Резко сократились источники питьевой воды. С отходом на Гераклийский полуостров войска вступили в суровую пору испытаний. Даже раны нечем стало перевязывать», — пишет Дмитрий Пискунов.
29 июня 1942 года выходит приказ по Приморской армии об отходе с боями на четвёртый оборонительный рубеж. Он наводит полковника на мысль, что готовится эвакуация и командование сделало всё, чтобы надёжно и длительное время удерживать в своих руках этот рубеж.
«Ведь в памяти войск были ещё свежи воспоминания об удачной эвакуации из Одессы в октябре 1941 года, поэтому никому не приходила в голову мысль о трагическом конце обороны Севастополя», — пишет он.
В ночь с 30 июня на 1 июля 1942 года Севастополь оставляет командование Севастопольского оборонительного района. Командующий ЧФ вице-адмирал Октябрьский покидает город на самолёте, генерал Петров уходит на подводной лодке.
«Весть об эвакуации командования Севастопольского оборонительного района изумила и потрясла меня. Услышав её, я тут же почувствовал физическую боль в затылке, как после удара обухом по голове. Но делать было нечего, мы стали ориентироваться в оперативной обстановке, сложившейся под Севастополем», — говорится в дневнике полковника.
Руководить обороной города Октябрьский оставил генерал-майора Петра Георгиевича Новикова. Дмитрий Пискунов и все другие защитники верили, что его задача — подготовка эвакуации войск.
«Ближе к полуночи наши войска начали в организованном порядке прибывать в Ново-Казачью бухту (Голубой залив), куда, по слухам, распространившимся в войсках, должны были в полночь прибыть транспорты для эвакуации войск. Но прошла полночь и первый час новых суток, а транспортов всё не было. Между первым и вторым часами 2 июля, неожиданно для нас, находившихся между батареей и Ново-Казачьей бухтой, была взорвана 35-я батарея, сыгравшая большую роль в бою наших войск днём 1-го июля. Это был наш мощный узел сопротивления, и вдруг такой удар нам в спину. Была взорвана батарея, на которой, как выяснилось несколькими часами позже, было ещё около трёхсот снарядов и запасы продовольствия. Днём 2 июля, путём опроса личного состава батареи и командиров штаба артдивизиона, в который входила тридцать пятая и которые оказались неэвакуированными, было установлено, что 35-я батарея была взорвана не в силу обстановки, сложившейся в этот день на фронте, а по личному приказанию генерал-майора Петра Алексеевича Моргунова, начальника береговой обороны Севастопольской зоны», — пишет автор дневника.
В начале третьего часа ночи 2 июля к берегу стали приближаться катера. Для спуска со скал к воде были построены временные конструкции, и когда в море замелькали огоньки, люди сплошным потоком пошли по сходням к причалам.
«Не выдержав чрезмерной нагрузки, сходни обрушились… Я оказался перед пропастью, полной истошных криков и стонов людей, упавших на землю с большой высоты вместе с брёвнами и досками. В это время как раз к причалам подошли шесть или семь катеров. Забрав людей, оказавшихся на причалах, они ушли в море… Я долгим взором проводил эти катера, уходившие всё дальше и дальше в юго-восточном направлении. Тут ко мне подошли несколько незнакомых командиров, мы стали обсуждать создавшуюся обстановку. После короткого обмена мнениями мы пришли к выводу, что эвакуация не удалась, но надежда на приход транспортов в следующую ночь не потеряна. «Надо звать людей в оборону и приложить усилия, чтобы в течение предстоящего дня удержать в своих руках рубеж, обеспечивающий безопасность подхода транспортов в эту же бухту, — решили мы и стали кричать: „В оборону, товарищи! В оборону! Надо успеть занять оборону, пока темно!”» — рассказывает полковник.
Бои после 2 июля
Оставшиеся в Севастополе командиры приняли решение организовать Военный совет Приморской армии. Войти в его состав предложили и Дмитрию Пискунову.
«Такая ситуация, в которой я оказался в данный момент, является полной неожиданностью для меня. Разделяю тревогу организовавшегося Военного совета за судьбу армии. Присоединяюсь к вам. До конца выполню командирские обязанности и свой долг перед Родиной. Жду указаний!» — ответил полковник комиссару.
В итоге Дмитрию Пискунову было поручено командование левым флангом обороны на фронте между слободой Рудольфа и морем у Херсонеса. Командный пункт он организовал в бухте Херсонесской, метрах в трёхстах западнее армейского командного пункта, и вошёл в общеармейскую связь.
Утром оставшиеся войска вступили в бой.
«Отправка людей на фронт поставила перед нами дилемму, где брать для них патроны. Их не было. Тогда стал налаживаться организованный поиск патронов. В поисках патронов переворачивали убитых, забирали у тяжелораненых, обыскивали все укромные места, где только можно было их найти… Бой с противником 2 июля 1942 года начался в 10 часов утра и при таких обстоятельствах... Личный состав 109, 388, 25-й стрелковых дивизий и 9-й бригады морской пехоты, занявший оборону в противотанковом рву между морем и Коммуной, перешёл в атаку с началом вражеской артиллерийской подготовки. Наши войска, стремясь уйти из-под разрывов вражеских мин, снарядов и авиабомб, поднялись и устремились вперёд и потеснили немцев на четыре километра в восточном направлении в сторону Сапун-горы. Такой манёвр со стороны наших войск оказался для немцев полной неожиданностью, они дрогнули и побежали назад. Во время преследования врага нашими воинами было убито не менее двухсот немцев, захвачено несколько орудий, из них два в полной исправности были повёрнуты нашими артиллеристами, участвовавшими в атаке, и вели огонь по бегущему врагу. Из семи немецких танков, шедших в контратаку, три были подбиты сержантом Иваном Чабиным из противотанкового ружья, остальные четыре танка поспешно отошли и скрылись за гребнем. У сержанта Чабина Ивана имелось только 8 патронов к своему ружью», — описывает бой полковник.
Немецкое командование не стало останавливать свои бегущие войска, а подняло резервы, которые контратаковали через ряды своих отходивших частей. Под давлением свежих вражеских сил защитники Севастополя начали отходить и были уже близки к противотанковому рву, как к ним на помощь подошли около 800 человек автоматчиков из района 35-й батареи.
«Наши части, отходившие под давлением противника, повернули обратно и совместно с подошедшим подкреплением ударили на врага. Противник не выдержал напора, вновь стал поспешно отходить, оставляя на поле боя трупы своих солдат. Наши части, действовавшие на правом фланге нашей обороны, отогнали врага к хутору Отрадному и Куликову полю. Но противнику, действовавшему из района Карань, удалось занять бывший Георгиевский монастырь и выйти на берег моря восточнее мыса Фиолент. Отсюда ему стала видна бухта Ново-Казачья. Это случилось в середине дня и совпало с запросом Новороссийска об обстановке на фронте под Севастополем и одновременном предупреждением нас о возможности прибытия транспортов при условии, если нами будет удержан рубеж, обеспечивающий им безопасный подход к берегу. Мы доложили обстановку на фронте и о том, что принять транспорты можно только в Херсонесской бухте, так как она закрыта от взоров противника мысом Феофан», — пишет Дмитрий Пискунов.
Тем временем на другом участке фронта, северо-восточнее бухты Камышовой отряд из остатков 95-й и 386-й стрелковых дивизий, 8-й бригады морской пехоты и частей противовоздушной обороны армии и флота имел хороший успех во время контратак. Здесь также противник бежал под давлением наших частей. В этом бою был подбит ручными гранатами один средний танк противника и два других захвачены на ходу. На них наши люди несколько раз ходили в атаки на немцев. Потом, с наступлением темноты, эти танки были уничтожены.
«Таким образом, и на этом участке фронта наши войска сумели отбросить противника и удержать в своих руках рубеж, находящийся от 35-й батареи на удалении 8 километров», — добавил полковник.
Рубеж был удержан.
Около 14:00 из Новороссийска по налаженной связи поступило распоряжение о подготовке к приёму катеров в бухте Херсонесской и самолётов в ночь на 3 июля.
Рухнувшие надежды
С наступлением темноты охрана, сигнальщики и начальники причалов заняли свои места. На причал стали приносить тяжелораненых и укрывать их в пещере.
«С трепетной надеждой были устремлены в сторону моря взоры всех находившихся в это время на берегу. Однако время шло, а катеров и самолётов не было видно и слышно… Число же людей на берегу всё увеличивалось и увеличивалось, это подходили всё новые и новые подразделения с фронта. Наконец, на исходе третьего часа 3 июля в море замелькали зелёные сигнальные огоньки, вытянувшиеся в ряд. Надежда на эвакуацию становилась реальной… Катера, их было шесть штук, взяли направление и стали приближаться к берегу… Люди, стоявшие на спуске в бухту, лавиной бросились на причал, смяли охрану, столкнули меня в море и заполнили весь причал, не обращая внимания на раненых, вынесенных на берег. Падая в море, я крикнул: „Уберите раненых, их могут растоптать”. Катер дал задний ход и отошёл от берега метров на двадцать… сделав три попытки причалить, отошёл от берега на значительное расстояние. Такая же ситуация сложилась и на других причалах. В воду бросилось много людей, старавшихся вплавь добраться до катеров. Большинство из этих людей утонуло, не достигнув цели, небольшая часть вернулась на берег, и лишь одиночкам удалось доплыть до катеров, они и были взяты на катера личным составом последних. Плыть к катерам, стоявшим далеко от берега, я не решился, чувствовал себя слабым после перенесённой болезни, называемой москиткой. Стало совсем светло, катера ушли в море», — пишет автор дневника.
Не прилетели и обещанные самолёты.
«Страшно становится, когда вспомнишь события в Херсонесской бухте утром 3 июля 1942 года. На моих глазах утонуло много людей в военной форме, их тела в самых разнообразных позах хорошо были видны через воду, просвечиваемую светом начавшегося дня», — делится воспоминаниями полковник.
Уходом войск с позиций, естественно, воспользовались немцы. Встреча защитников с врагами произошла примерно на линии мыс Фиолент — Стрелецкая бухта. Завязался ожесточённый и кровопролитный бой.
«Наши войска, дравшиеся в отчаянии, стали теснить врага и наверняка восстановили бы своё положение по состоянию на вечер 2 июля, если бы не катера противника, вооружённые пушками, которые вошли днём в Камышовую бухту и открыли огонь. Их удар в тыл и во фланг нашим войскам вынудил последние к отходу. Средств борьбы с катерами у нас уже не было, орудия, стоявшие в верховьях Стрелецкой, Казачьей и Камышовой бухт, были без снарядов, были на исходе и винтовочные патроны. Наши люди практически дрались одним холодным оружием», — пишет Дмитрий Пискунов.
В 18 часов пехота противника заняла мыс Феофан и вышла к верховьям Казачьей бухты, а в наступивших сумерках подошла к тригонометрическому пункту, что между верховьями Казачьей и Херсонесской бухт, и заняла полуостров между Камышовой и Казачьей бухтами. Отсюда противник с час времени вёл сильный пулемётный и миномётный огонь по Херсонесскому аэродрому и району маяка. Одновременно он обстреливал этот район из мелкокалиберных пушек. Пули и снаряды после рикошета огненными струями падали в воду вдоль всего побережья до маяка.
Начиная с утра 4 июля противник приступил к очистке бухт южного берега полуострова от осевших там людей Приморской армии и частей Черноморского флота.
В ночь на 5 июля прилетел советский самолёт со стороны моря и сбросил осветительную бомбу. Повиснув в воздухе примерно над 35-й батареей, она осветила Ново-Казачью бухту и прилегающую к ней местность. Стало светло как днём. В это время в бухту вошли наши катера и на большой скорости сделали в ней круг. При этом один из них прошёл очень близко к берегу. Это событие всполошило противника, он открыл огонь по самолёту, быстро удалявшемуся в море, и по катерам. Катера, попав под обстрел, ушли в море.
«Примерно через час после переполоха, когда стало тихо, мы заметили в море световые сигналы и ответили на них с помощью электрофонаря. По низкому расположению сигнального аппарата мы сделали вывод, что сигналила подводная лодка, и не ошиблись. — Кто вы? — прочитали мы, пользуясь переговорной таблицей. — Свои, — ответили мы. — Сколько вас на берегу? Где противник? — Много. Противник над нами, мы внизу у воды, — ответили мы. — Прощайте, товарищи! Желаем вам бодрости духа. Помочь ничем не можем. Идём на погружение, — были последние слова, принятые нами с лодки в ту ночь», — рассказывает полковник.
Надежды на эвакуацию окончательно испарились.
После это защитники Севастополя решили прорываться в Крымские горы к партизанам. У группы Дмитрия Пискунова это не получилось.
Очистка Ново-Казачьей бухты и 35-й батареи растянулась до 12 июля 1942 года. В этот день в плен попали руководители военного совета, включая самого Дмитрия Пискунова.
«Меня охватило чувство отчаяния от безвыходности создавшейся обстановки. Угроза плена стала очевидной и неотвратимой. Я взвёл курок и поднёс дуло револьвера к виску. „Лучше смерть, чем плен”, — сверлила мой мозг мысль. Но в этот момент чья-то рука вырвала револьвер из моих рук, я тут же услышал голос Н.К. Ревенко: „С ума сошли, что ли? Ваша жизнь будет ещё нужна Родине! Не век же немцы будут на нашей земле… Малодушие не к лицу вам. Покончить с жизнью никогда не поздно. Надо выжить. Мы лучшего мнения о вас и знаем ваше бесстрашие. Возьмите себя в руки”, — вполголоса сказал мне старший лейтенант, лежавший рядом со мной. Тем временем лодки причалили к берегу, автоматчики, выйдя из них, стали продвигаться в нашу сторону, держа автоматы в готовности к открытию огня», — рассказывает о своём пленении Дмитрий Пискунов.
А дальше были годы немецких лагерей, освобождение 17 апреля 1945 года в Нюрнберге американскими войсками и реабилитация.
Горькая правда
18-19 мая 1961 года в Севастополе состоялась военно-историческая конференция, посвящённая 20-летию начала обороны города. В работе конференции приняли участие 800 человек — участников этой обороны, среди которых было до 80 % побывавших в плену, включая Дмитрия Пискунова.
Всех участников конференции волновал вопрос: почему не была эвакуирована Приморская армия? С таким вопросом в президиум конференции поступило огромное количество записок.
Адмирал Филипп Сергеевич Октябрьский (им он стал несколько лет спустя по окончании войны), привёл в своем докладе данные о численном составе защитников Севастополя в июне 1942 года. По его словам, в обороне Севастополя в июне 1942 года участвовало всего 127 238 человек, куда входили численный состав войск оборонительного района по состоянию на 6 июня 1942 года и все пополнения, поступившие с Большой земли в течение этого же месяца. При этом в срок до 30 июня было эвакуировано 23 000 раненых; вывезено в ночь на 1 июля и в последующие дни различными видами транспорта 2937 человек.
«Объясняя причины несостоявшейся эвакуации, адмирал Октябрьский сказал: „Обстановка сложилась тогда очень тяжёлая. Севастополь был блокирован противником с земли и моря. В конце июня блокада при помощи воздушных сил достигла наивысшего предела, даже подводные лодки не были в состоянии достичь берегов Севастополя, а о достижении их надводными кораблями и говорить не приходилось. В этих условиях встал вопрос — как быть? Если эвакуировать армию, то были бы потеряны и армия, и флот, оказавшийся сильно уменьшившимся из-за потерь в боях. В конечном счёте была потеряна армия, но сохранён флот», — заключил адмирал.
По подсчётам Дмитрия Пискунова, в июле 1942 года в плен попало 81 616 защитников Севастополя, из них 40 000 раненых. Немногие из них дожили до Победы.
О том, как сложилась судьба попавших в плен бойцов Приморской армии и Черноморского флота, можно почитать в публикации «Неприглядная правда попавших в немецкий плен защитников Севастополя».
Андрей Киреев
