Можно ли сегодня поставить «Доктора Живаго» так, чтобы снова не судить Пастернака — за революцию или против неё, за советскую власть или против, — а так, чтобы услышать вопрос, который гораздо глубже? Что остаётся у человека, когда история ломает его дом, семью, веру, привычный мир и в конце концов его самого? В Севастопольском театре имени А.В. Луначарского, который 15 сентября отмечает своё 115-летие, режиссёр Иван Миневцев отвечает на эти вопросы через Бога и его отрицание, через любовь и революцию, через поиск дома и России — и даже через поломанные стулья, которые переживают своих хозяев.
Так о чём же на самом деле «Доктор Живаго»? Почему спустя десятилетия роман Пастернака продолжает вызывать настолько разные трактовки?
Один из ведущих исследователей Пастернака Лазарь Флейшман убедительно показывает сложную эволюцию отношения Пастернака к российской системе на сломе эпох — от критики идеологии до надежд на её гуманизацию. Но в этой дуге мировоззрения Пастернака не было как таковой политической борьбы, не было того антисоветского штампа, который, тем не менее, в определённых кругах был создан позднее. В «Докторе Живаго», как в 1961 году писал Исаак Дойчер, не идеализируется ни потерянная царская Россия, ни нарождающаяся советская. Не случайно часть антисоветской эмиграции той волны приняла роман враждебно.
Сам Пастернак в письме своей двоюродной сестре в 1946 году писал, что в этом романе — через искусство, отношение к Богу и жизнь человека в истории — он хочет выразить образ России, сложившийся за последние 45 лет.
В постановке Ивана Миневцева как раз наиболее выразительно, почти в форме эпоса, раскрывается эта трансформация и через неё — два типа общества, два типа контекста человеческих отношений в России, которые одновременно, на самом-то деле, являются одним неделимым контекстом российского государства.
Решение поставить «Доктора Живаго» именно сейчас, не в любом другом регионе, не в столице, а в Севастополе — необходимо оценивать как по-настоящему важный для всех нас не только творческий, но и гражданский поступок театра им. Луначарского, его директора Инны Коноховой и художественного руководителя Григория Лифанова, взявших на себя ответственность актуального разговора на эту тему…
Режиссёр-постановщик Иван Миневцев сделал очень острую, больную, честную и открытую работу, которая при этом бережёт старые раны, но не может не вызывать дискуссий, обсуждений и размышлений.
Это работа о беспощадности русской истории. Не отрефлексировав нашу историю, не поняв мотивы как героев романа, так и тысяч простых и не очень людей, живших тогда, мы не можем двигаться вперед. Особая ценность в том, что Миневцев поставил не какой-то выдуманный сюжет, а роман, который Пастернак писал про себя и про страну его времени. Но если и сегодня после постановки вопросов больше, чем ответов, значит, не всё мы поняли про нашу историю.
Поэтому можно только приветствовать попытку начала такого разговора, когда каждый спектакль будет стремлением к этой коллективной рефлексии.
Почему без Бога нельзя понять «Доктора Живаго»
Тема Бога в постановке Ивана Миневцева, безусловно, становится ключевой и определяющий, как и в тексте Пастернака. Собор Василия Блаженного и храм Симонова монастыря, основанного в Москве в XIV веке и закрытого советской властью в 1923 году, — становятся важнейшей частью декораций в постановке. Именно под монастырской стеной реалист Паша Антипов (Виктор Неврузов) — будущий краевой военком Стрельников — сначала объявляет себя богом, а затем с пистолетом у лба предлагает Ларе (Виктория Мулюкина) поскорее обвенчаться.
Бога всё время ищет и Юрий Живаго (Александр Аккуратов), но от начала постановки до конца неясно, верует он в него или нет. Он учится на доктора и находит объяснения духовному в научном подходе, но тут же размышляет о чуде — и сразу отказывается от чуда, называя его глупостями. Рядом с Юрием его дядя Николай Николаевич (Сергей Колокольцов), который отмечает в Юре божественную искру к поэзии. Бог для Юриного дяди — неприкасаемая высшая ценность, а проходя мимо церкви, он из уважения снимает шляпу и кланяется. Для Николая Николаевича, с одной стороны, первичны идеи, поиск высших смыслов, что вскрывается в его фразе: «Смотрю я, лошадиная падаль лежит, а вверху — звёзды сияют». А с другой стороны, для него важен тот самый земной быт и комфорт, значимость которого в своей риторике он отрицает, например, рассуждая в вреде питания — уплетая за обе щёки тарелку супа.
Герой Александра Аккуратова по-настоящему начинает верить в Бога, когда он теряет всё, оказываясь в Юрятине уже после возвращения с фронта Первой мировой, после 1917 года, и после побега из партизанского «плена». Потеряв свою семью — Тоню (Елена Василевич) и сына Шуру (Леонид Абрамов/Ярослав Король), а затем и Лару, которая уехала с адвокатом Комаровским (Андрей Бронников), разбитый Юрий Живаго превращается буквально в монаха-затворника. И там в юрятинской «келье» на него сходит божественный свет, и он снова начинает писать стихи.
Но к писательству у него своё отношение: «Творящий человек должен быть ответственным. У него должна быть воля к произращению доброго». Это, конечно, в чистом виде проявление православного мировоззрения, которое стоит на тезисе, что от мира можно ждать чего-то хорошего.
Наиболее сценически ярко и зрелищно отрицание Бога в постановке показано через мизансцену стреляющего в небо солдата (Виталий Омельченко), кричащего: «Да не будет Бога, да не будет церкви, да будут бедняки хозяева жизни».
В том же Юрятине к монаху-Живаго приходит Вася Брыкин (Юрий Михайловский), с которым доктор был в поезде, когда бежал с семьёй из Москвы, а затем — с ним же — у партизан. Вася спорит с Живаго о Боге: для растопки печки он со словами «Долой Бога!» безжалостно сжигает последнюю память — письмо Юре от Тони. Вася считает, что верить нужно не в Бога, а в человека, на что Юра отвечает, что такой взгляд — истинно православный, поскольку никто так не верит в человека, как Бог. Но Вася эту мысль уже понять не может. Вот он настоящий конфликт.
Ещё одно сценическое решение, через которое Иван Миневцев показывает присутствие Бога — это круглое окно, которое появляется в различных обстоятельствах героев постановки.
С одной стороны, из зрительного зала это окно можно принять за свод церковного купола, где обычно изображают образ Спасителя. Так, в одной из сцен из разбитого окна этого «свода» в зрительный зал, как будто с небес, доносятся антиреволюционные солдатские выкрики «За веру, за царя и Отечество!». С другой стороны, сам круг — это уже символ Господа. И в другой сцене, когда Юрий Андреевич и Вася вместе уедут из Юрятина в Москву, где будут делить маленькую комнатку в коммунальной квартире, убеждённый атеист Вася, стоя на табуретке, курит в «расколотый символ веры», и в том окне, куда уходит папиросный дым, Вася ничего не видит — темно. Керосин — свет, веру — поменяли на что-то съедобное.
А на самом деле Бог в постановке — это Евграф Живаго (Евгений Чернорай). С одной стороны, Иван Миневцев задействует брата Юрия Живаго — Евграфа — в качестве рассказчика, погружающего зрителей в ткань произведения Пастернака и соединяющего своим повествованием линии развития героев, которые только сейчас были ещё ветреными студентами, а в следующей сцене — уже взрослые, пережившие войну люди. С другой стороны, Евграф не только рассказчик, но и важный персонаж, который меняет судьбы главных героев, но присутствует как рассказ о нём в третьем лице.
«Откуда его могущество? Чем он занимается? Он наш настоящий избавитель», — говорит о Евграфе Живаго уже взрослая дочь Юры и Лары — Таня Безочередева (Юлия Нестранская). Он появляется без предупреждения, чтобы помочь, и так же неожиданно, в один день исчезает. Тоня говорит, что Евграф им послан Богом.
Полная противоположность Евграфу — адвокат Комаровский, которого блестяще сыграл Андрей Бронников. Помощь Комаровского никогда не бывает бескорыстной, за его «доброту» всегда придётся больно расплачиваться. Евграф в исполнении Евгения Чернорая предстаёт в образе генерал-майора с добрым бархатистым голосом, уверенного, с прямой осанкой. Герой же Бронникова — соблазняет, искушает, готов не только встать на колени, но и униженно ползти на брюхе ради своей нечистой цели.
Одна из ключевых сцен связана с эпизодом встречи Комаровского в Юрятине в доме Ларисы Фёдоровны и Юрия Андреевича. Комаровский явился с цветами для Лары, поставил на стол бутылку спирта и положил яблоко — запретный плод. У Пастернака в тексте было несколько иначе: разведённый водою спирт пил Юрий и предлагал Комаровскому. Иван Миневцев же несколько усилил акценты, показав нам ещё раз внутреннюю суть этого персонажа.
Если в двух строках сделать вывод о теме Бога в севастопольской постановке Ивана Миневцева, его было бы можно описать так:
«В нашем мире, наполненном злом, нет никакой надежды, кроме как на Бога, и через Бога каждый сможет услышать добро в своём сердце».
Россия и вечный поиск дома
Ещё одна важная тема, которую поднимает Иван Миневцев, раскрывает дилемму поиска своего дома, своей семьи и своей России. Как отмечал литературовед А.С. Немзер, по Пастернаку «у себя дома» означает «в истории».
Выходит, что первый конфликт Юрия и Паши Антипова в гостинице «Черногория», когда будущий революционер Стрельников-Антипов говорит Живаго: «Идите домой, здесь вам делать нечего», можно трактовать как нарождающийся конфликт двух разных взглядов на страну.
После возвращения с фронта Юрий Андреевич вроде бы воссоединяется со своей семьёй, но при этом не находит её. Маленький сын Шура (Леонид Абрамов/Ярослав Король) не признаёт в герое Александра Аккуратова своего отца, оставаясь холодным и отстранённым. Приехавший в этот же момент дядя Николай Николаевич тоже обращает внимание, что в доме что-то не то. Через его реплики в постановке показан процесс распада прежнего, в том числе семейного, уклада.
«Поселились у нас в доме какие-то странные люди… Рассказывают, что у меня много вещей, которые мне не нужны…» — говорит герой Сергея Колокольцова.
Ему же принадлежит фраза: «Истину ищут только одиночки». Её будет уместно дополнить ещё одним известным выражением: «И умирает каждый в одиночестве». А поскольку «смерти нет», как утверждает Пастернак, значит, обретя истину — ты останешься в вечности.
К теме поиска своего дома, своей страны можно отнести и проблему иммиграции, поднятую Борисом Пастернаком, которую Иван Миневцев прекрасно раскрыл через мизансцену в поезде с «жареным зайцем».
Семья Громеко, по сути, бежит из Москвы, где опасно, в более спокойное, как им казалось, место — в Юрятин. В купейном вагоне, оставшись без еды, Александр Александрович (Алексей Красноженюк) и Юрий завязывают настоящий идеологический диспут. Они спорят про красных и белых, доказывают друг другу, при ком больше порядка…
«Разве не может порядочный человек покинуть карточный стол, если испытывает отвращение к компании или к самой игре?» — говорит Александр Александрович, оправдывая таким образом свою собственную эмиграцию.
На что Юрий Живаго справедливо отвечает: «Может, но, если не будет иметь ни копейки выгоды», объясняя отцу своей жены Тони, что, конечно, уехать из России можно, держать тебя никто не будет, но только в этом случае жизнь прежней больше не будет никогда и цены этого — нет.
Зачем Пастернаку понадобились сломанные стулья
Сломанная мебель — это не просто декорации и реквизит для Ивана Миневцева. Половина белого стула — как символ начала распада прежнего мира и его фрагментации, торчащего из сценического пола, впервые появляется в начале спектакля, когда у Лары случается истерично-дерзкий скандал с мамой Амалией Карловной (Светлана Дорохина).
В эпизоде, когда Юрий Живаго возвращается в московский дом Громеко, он оказывается в бывшей комнате Анны Ивановны (Людмила Кара-Гяур/Галина Тигонен), в которой были свалены поломанные столы, стулья и ненужное канцелярское старьё.
Причём сломанная мебель у Пастернака, как и в постановке Миневцева, — это не постреволюционный хаос, на что указывала литературовед Е.М. Бондарчук, а следы дореволюционного мира, часть вещественной памяти, уходящего времени. Иван Миневцев «располагает» в пространстве сцены некоторые части стульев так, что не остаётся сомнений — они торчат своими острыми углами, сломанными ложками, выглядывая из другого временного слоя.
Поломанные стулья, но уже красные, а не белые, появляются в Юрятине, где встречаются Юра и Лара. Пастернак так и пишет, что, поднимаясь по знакомой лестнице, Живаго видит «худые вёдра, лохани и поломанные стулья… Ничего не изменилось…». Но на самом деле, конечно, изменилось. Все эти старые вещи — не только часть памяти, но и признаки исторического распада прежней страны. Вещественный мир, согласно трактовке Е.М. Бондарчук, как бы выражает оценку наступившей действительности, которая после всех потрясений предстала в виде необжитой и где-то искажённой реальности.
Живаго и Стрельников. Кто победил в их главном споре?
Главный идеологический конфликт постановки разворачивается в противостоянии Живаго и Антипова-Стрельникова. Если между ними искрило ещё в гостинице «Черногория», когда они были ещё юны, то их вторая встреча на железнодорожной станции по пути в Юрятин становится одной из ключевых.
Стрельников уже в статусе краевого военкома. Он теперь власть. Проверяет у Живаго документы. Стрельников знает, что по Юрятину, куда едет Юрий Андреевич, практически проходит зона боевых действий. Почему в Юрятин, удивляется Стрельников и, получив ответ, что там якобы тихое место, желает Живаго приятного отдыха, понимая, что едет он в самое пекло.
— Я арестован? — спрашивает Живаго у Стрельникова.
— Нет, отвечает Стрельников, возвращая доктору документы. Но в этом «нет» как будто громко звучит «да».
В этой же сцене Иван Миневцев показывает второй слой противостояния Живаго и Стрельникова. Он в споре о том, кто же из них истинный поэт. Чего только стоит потрясающий монолог героя Виктора Неврузова:
«Сейчас Страшный суд на земле, милостивый государь, существа из Апокалипсиса с мечами и крылатые звери, а не вполне сочувствующие и лояльные доктора».
К слову, Иван Меневцев слово «лояльные», которое есть у Пастернака, убрал из финальной версии постановки, оставив просто «…а не вполне сочувствующие доктора».
Третья их встреча произошла уже в квартире Ларисы Антиповой в Юрятине, после того как Лара уехала с Комаровским. Свечу на письменном столе, которая, конечно, должна гореть у Пастернака, по замыслу Ивана Миневцева зажигает именно Стрельников, а не писатель Живаго. Стрельников уже почти съеден стихией революции, он в опале, его преследуют и готовы расстрелять военным судом.
Финальная сцена этой дуги, совершенно пронзительно сыгранная Виктором Неврузовым, уже не требует ответа на вопрос, кто из двоих был прав. Стрельников проигрывает не Живаго — он проигрывает собственной попытке подчинить живую жизнь идее. Человек, который хотел переделать мир, в конце концов оказывается раздавлен этим миром сам. И только перед смертью он приходит к той истине, которой, по сути, Живаго жил всегда:
«Все мы стали людьми лишь в той мере, в какой людей любили и имели случай любить».
А потом Иван Миневцев делает что-то удивительное. Он перестаёт объяснять и трактовать Пастернака. В финале Лара остаётся у ног умершего Юрия Живаго и произносит монолог, который здесь пересказывать не хочется. Его нужно услышать в театре. Потому что после трёх с половиной часа спектакля с разговором о Боге, революции, России, доме, любви и смерти спектакль вдруг возвращает внимание к одному человеку, которого больше нет — Юрию Живаго, и к другому человеку, который есть — Лариса Антипова — и который продолжает его любить.
Последнее слово остаётся за жизнью — потому что «смерти не будет».
Сергей Абрамов
Фото пресс-службы театра им. А.В. Луначарского
