Историческая «карательная психиатрия»: был ли Шмидт «шизофреником»

Кто-то из великих заметил, что истинная история останавливается за сто лет от настоящего — потом начинается политика.

Это афористичное высказывание выглядит — по крайней мере, в отношении отечественной истории — не вполне справедливым: у нас всё — политика.

Копролалия как норма

Константин. Кого играть ты собралась?
Кира. Крупскую. Надежду Константиновну.
Константин. Жену этого шизофреника?!

Виктор Шамиров, Ольга Мотина-Супонева.
«Большая секунда»

Один из страшных грехов советской власти — карательная медицина, в первую очередь психиатрия. Вообще говоря, психиатрию как карательный инструмент использовали все режимы минимум с XIX века — неважно, тоталитарные или демократические; считается, однако, что наибольшее распространение — достигнув характера репрессий — она получила в последние десятилетия Советского Союза, после оттепели. 

При Сталине можно было «просто расстрелять», при Брежневе поступали «гуманнее» — помещая в психбольницу, где «лечением» можно было довести до подлинного безумия.

По этой ли причине или по какой другой, в наш обиход прочно вошли термины специальные: старомодная утончённость (негодяй, мерзавка, подонок, шельма) почти ушла из быта, неприятного нам или раздражающего нас человека мы без обиняков готовы назвать не просто широко и беззубо дураком или психом, а очень конкретно — параноиком, шизофреником... знатоки могут продолжить.

Надо заметить, что подобное бытовое «диагностирование» оппонентов утратило прямую связь собственно с медициной — смыкаясь скорее с процветающей бытовой матерщиной; но при публичном исполнении может попасть под Уголовный кодекс.

Иное дело — персонажи исторические, в нашей жизни особенно — советского периода; современные разоблачители не утруждают себя подбором характеристик вроде бунинского «свода каторжников» (о большевиках), рубя без церемоний: Ленин — шизофреник, Сталин — параноик и так далее, — безапелляционно и совершенно безнаказанно, да и за что наказывать?

Не мог не попасть под эту волну и лейтенант Пётр Петрович Шмидт.

Простая лингвистика против альтернативной истории

Я ненавижу сплетни в виде версий...

В.С. Высоцкий

Жертвой недобросовестных «историков» оказалась одна из лучших журналистов ForPost;  кульминационный раздел очерка ForPost о Севастопольском восстании (мятеже) и расстреле крейсера «Очаков» так и называется: «Шизофрения, как и было сказано».

Кем первым было сказано о «шизофрении» Шмидта, с лёту не понять, но сначала остановлюсь на одной явной ошибке и на неоднозначной трактовке одного эпизода трагедии. 

1) В разделе «Как всё начиналось» автор напоминает: «...севастопольские события происходили на фоне революции 1905 года, причём последним её днём считается как раз день расстрела „Очакова”» (28 ноября 1905 года).

Напомню: Декабрьское вооружённое восстание в Москве — декабрь 1905 года, а завершение первой русской революции связывают с «Третьеиюньским переворотом» 1907 года — роспуском 2-й Государственной думы.

В Севастополе после ноября 1905 года тоже никакого покоя не было. Так, боевая дружина при севастопольской ячейке эсеров, насчитывавшая к весне 1906 года до шести десятков «дружинников», осуществила в 1906-1907 годах ряд громких терактов: убийство адмирала Чухнина (первое покушение было делом центральной боевой организации), два покушения на генерала Неплюева (первое, в мае 1906-го, — возле Владимирского собора) и два — на командира Брестского полка Думбадзе, все неудачные, но со «случайными» ранеными и даже жертвами; убийство начальника охранного отделения Михайлова и жандармского подполковника Рагольта. 

Все эти большие дела, в том числе вызволение Б.В. Савинкова, подробнейше описаны в воспоминаниях С.А. Никонова, руководителя севастопольской организации (комитета) партии социалистов-революционеров (эсеров). 

Кроме этого, добавляет Никонов, был проведён «не один десяток актов более мелкого масштаба. Было перебито не менее 20-30 разных сыщиков, шпионов, провокаторов и несколько мелких полицейских чинов...» 

     «Наконец, одним из самых последних больших и блестящих дел <...> был взрыв 15 июня 1907 г. тюремной стены <...> причём бежали 21 человек» (в основном те, кому грозила долгая каторга или казнь). 

В то же время «боевой дружиной было произведено три экспроприации для усиления средств организации» — три грабежа, причём второй (самый удачный, «блестящим образом») и третий — прямо в городе: второй — в почтово-телеграфной конторе на углу Екатерининской улицы и Ушакова переулка, третий, в начале 1907 года, — на товарной станции железной дороги.

2) В разделе «о шизофрении» цитируется работа профессионального историка Любови Ульяновой «Пётр Шмидт и Севастополь: в тисках революции»: «...стрелять по „Очакову” „правительственные” корабли начали только после того, как Шмидт попытался захватить минный транспорт „Буг”, нагруженный минами в объёме, позволявшем взорвать город целиком».

Вот как этот эпизод изложил в кронштадтской интернет-газете Kotlin.ru профессор кафедры источниковедения истории России Института истории СПбГУ, доктор исторических наук Кирилл Борисович Назаренко — специалист по истории ВМФ и политической истории России ХХ века:

«Минный заградитель „Буг” был затоплен своей восставшей командой, когда корабль пытался выйти из бухты, а по нему был открыт огонь правительственными войсками с береговых батарей. Матросы затопили „Буг” именно из опасения взрыва его опасного груза, который мог причинить вред прежде всего кораблям на рейде. Кораблям, в большинстве своём оставшимся на стороне властей. Это поведение восставших совсем не похоже на страшилки <...> о „террористах” <...> пытавшихся взорвать целый город».

Цитируемое письмо К.Б. Назаренко было опубликовано в 2007 году, на тот момент его автор был членом КПРФ (не знаю, состоит ли он поныне в компартии), но вряд ли этот факт больше «дискредитирует» его как учёного, чем, скажем, чьё-нибудь членство в «Единой России» или преподавание в ВШЭ.

Вернёмся к болезням «красного адмирала». 

Нельзя игнорировать, что с житейской точки зрения — не будем даже говорить об «обывательском взгляде» — всё отклоняющееся от обычного отдаёт помешательством, а уж готовность к самопожертвованию вплоть до готовности пожертвовать жизнью, особенно ради идеи, — тем более. Как и борьба с властью. 

Так что неудивительно, что анамнез Шмидта вызывает неослабевающий интерес у некоторых «исследователей».

Не без оснований: из достаточно достоверно известного о здоровье П.П. Шмидта немедики могут сделать вывод о какой-то «нервной болезни»; но основная проблема в том, что авторитетный вывод — диагноз — может сформулировать только специалист.

«Ретроспективное» («историческое») диагностирование (с понятными оговорками) вполне возможно: так, венский врач, профессор, музыкант и музыковед Антон Ноймайр (1920–2017) провёл анализ историй болезней ряда выдающихся композиторов (в первую очередь), художников, писателей — в трёхтомнике «Музыка и медицина» и книгах «Художники в зеркале медицины» и Literatur & Medizin; в книге «Диктаторы в зеркале медицины» даны «медицинские портреты» Наполеона, Гитлера и Сталина. 

Необходимо напомнить о работах в этой же области русского психиатра Владимира Фёдоровича Чижа (1855–1922?) — они и сейчас читаются с живым интересом. 

Наверняка есть и другие примеры «ретродиагностики». 

Однако простое и вроде бы очевидное соображение, что медицинскими диагнозами должны заниматься медики — специалисты, не останавливает любителей.

В 2001 году в октябрьском номере журнала «Наш современник» был опубликован материал уроженца Севастополя Владимира Виленовича Шигина «Неизвестный лейтенант Шмидт», и похоже, что именно с этой публикации началась история «шизофрении» Шмидта.

Шигин — сын офицера ВМФ, родился в 1958 году, в 1977-м поступил в Киевское высшее военно-морское политическое училище, по окончании которого служил на Балтийском флоте, участник 8 боевых служб. В конце 1980-х поступил в Военно-политическую академию имени В.И. Ленина. В 1991–1996 годах — зам. начальника пресс-центра Главнокомандующего ВМФ, участвовал в переговорах по Черноморскому флоту с Украиной. С 1996 года — редактор отдела литературы журнала «Морской сборник». В запасе — с 2009 года. 

С 1982 года Шигин стал писать статьи на исторические темы, в 1992-м опубликовал дебютный роман «Чесма», сейчас у него более восьмидесяти сборников рассказов, романов и повестей (с 1995 года — член Союза писателей России) и не меньше двух десятков документальных фильмов военно-патриотической тематики. 

Блестящая аттестация.

В одном из авторских отступлений в «Войне и мире» Лев Николаевич Толстой со свойственной ему резкостью суждений заметил: «В ... обязательной и безупречной праздности состояла и будет состоять главная привлекательность военной службы». 

Не берусь судить о степени служебной загруженности В.В. Шигина в пресс-центре Главкома ВМФ и «Морском сборнике», но, человек очевидно даровитый и энергичный, он не только более чем успешно совмещал службу с активной и плодотворной литературной деятельностью, но и, по-видимому, самостоятельно в те же годы осваивал психиатрию — в достаточном для диагностирования объёме. 

Цитирую («Неизвестный лейтенант Шмидт», 2001 г.):

     «Что касается учёбы Шмидта в Морском корпусе <...> у Шмидта почти не было друзей <...> у него периодически происходили психические приступы... <...>

     Закончив Морской корпус, Пётр Шмидт выпускается в чине мичмана на Балтийский флот. Однако служба сразу не заладилась. <...>

     <...> ...его обуревает навязчивая идея создать воздушный шар и полететь с бомбами во Францию. <...> Шмидт мечтает о подвиге и о славе! Все симптомы шизофрении на почве мании величия налицо!»

Слово сказано. 

Мечтать о подвиге и славе молодому потомственному военному (да и не молодому) — мания величия; ставить диагноз, не будучи врачом, — в порядке вещей. 

В журнальной публикации шизофрения (пока без кавычек — не «выписка из истории болезни») появляется лишь раз и может трактоваться как результат полемического азарта, однако «плодотворная дебютная идея» вдохновила автора — и в дальнейшем вылилась в формулу «о его [Шмидта] шизофрении, как и об эпилептических припадках, знали весь флот, вся Одесса и весь Севастополь».

В 2010 году вышла книга Шигина «Лжегерои русского флота» (переиздана в 2015-м), первая половина которой отдана потёмкинцам, вторая (почти 200 страниц) — П.П. Шмидту («Этот странный лейтенант Шмидт»). 

Автор продолжил работу, создавая «Собрание сочинений», — и в 2016 году в рамках этого проекта появилось, как указано в подзаголовке новой книги, «Историческое документальное расследование» — уже 400-страничная монография «Лейтенант Шмидт. Герой или авантюрист?». 

В «расследовании» «шизофрения» фигурирует уже больше десятка раз, ещё раз пятнадцать автор ставит Шмидту диагноз «эпилепсия» («Свежеиспечённый лейтенант упал на палубу и начал биться в конвульсиях, изо рта его пузырилась пена...» — значит, эпилепсия). 

Опять же: мне трудно судить — возможно, после ухода в запас В.В. Шигин ещё больше погрузился в психиатрию; замечу, однако, что клиническая схожесть с эпилепсией возможна и при неэпилептических припадках — нужна квалифицированная диагностика. 

Ещё выдержки из последней книги: 

     «У Шмидта вскоре опять начались ежедневные психические припадки и истерики, а потому его пришлось <...> уложить в соответствующую клинику Ураками в Нагасаки, которой руководил тогдашнее светило японской медицины профессор Куримото. Японские психиатры весьма быстро поставили больному офицеру диагноз „шизофрения, отягчённая манией величия”, полностью подтвердив аналогичный диагноз владивостокских психиатров.

     <...>

     Что касается квалификации врачей Тихоокеанской эскадры, поставивших нашему герою диагноз „шизофрения с манией величия”, то она вообще вне критики. <...> После обследования Шмидта в клиниках Ураками и Владивостока флагманский врач статский советник В. Смецкий собрал консилиум специалистов. Они-то и рекомендовали новоиспечённому лейтенанту ввиду его явного психического заболевания списаться на берег. <...> Официально было объявлено, что у Шмидта началось обострение почечной болезни».

Не вполне ясно, почему русского офицера определили в японскую клинику — при том что в Нагасаки располагался наш морской лазарет, заведующим которого был доктор А. Волошин: по другим источникам, Шмидта поместили именно туда, и обследовали его наши, а вовсе не японские врачи. 

Не останавливаясь на не вполне корректном обороте «психические приступы/припадки», заострю внимание на том, что «шизофрении» («с манией величия») в книге то и дело сопутствует слово «диагноз» — словно подчёркивая документальность рассказа...

Поставлю свой: эта «документальность» — слишком походит на фикцию.

В-первых, «Историческое документальное расследование» крайне небогато на точное указание архивов в авторитетных источниках: упоминаются Центральный (с 1992 года — Российский) государственный архив ВМФ (послужной список лейтенанта Шмидта) и Центральный государственный исторический архив Москвы (отчёт комиссии по расследованию ноябрьских событий в Севастополе — «ф. 543, ед. хр. 113, лл. 21-25») — собственно, всё.

О том, где находится лечебное дело Шмидта, история болезни, не сказано вообще ничего (впрочем, выписки могут быть в послужном списке).

     «Чтобы облегчить поиски истины для всех желающих, — пишет Шигин, — сообщу и точные координаты послужного списка лейтенанта Петра Шмидта: РГА ВМФ, фонд № 967, опись № 1, дело № 52».

Перечень документов фонда 967 доступен по ссылке; беда в том, что якобы «точные координаты» поиски не облегчают, да и система координат немного иная: фонд — опись — единица хранения (например, перечень ряда материалов по делу о восстании в Севастополе в ноябре 1905 года есть в фонде 1025, опись 2).

Допустим, однако, что в ЦГА ВМФ В.В. Шигин бывал ещё во время службы на Балтике и сохранил с тех пор выписки, но с ЦГИАМ гораздо хуже и окончательно озадачивает: «В соответствии с постановлением Совета Министров СССР от 28 июля 1961 г. ЦГИАМ был ликвидирован, а его фонды присоединены на правах отдела к ЦГАОР СССР» (Фонды Госархива Российской Федерации по истории СССР).

Поневоле возникает вопрос: работал ли расследователь в архивах — или взял указания на архивные фонды из публикаций советских лет?

Второе. 

Небольшое отступление. Гениальный отечественный лингвист академик Андрей Анатольевич Зализняк в основу доказательства подлинности «Слова о полку Игореве» поставил лингвистические доводы: литературоведческие и исторические «гораздо легче оспорить, поскольку они менее строги».

Вот «строгий лингвистический довод» против шигинского диагноза Шмидта: само название «шизофрения» было введено швейцарским психиатром Блейлером не раньше 1908 года: «В 1911 году вышла его знаменитая монография, в которой раннее слабоумие получило своё новое название — шизофрения» (Ю.В. Каннабих. «История психиатрии»; 1908 год даёт «Википедия»). 

В 1908-м или 1911 году — в любом случае после расстрела Шмидта; владивостокские же и японские (?) светила, если верить Шигину, опередили Блейлера на полтора десятка лет, чего, надо полагать, не заметил Юрий Владимирович Каннабих (1872–1939) в ставшем классическим труде. 

Бесспорно, сама болезнь существовала до обозначения её Блейлером — не исключено, со времён Древнего мира. Можно допустить, что и столичные, и владивостокские, и даже японские врачи использовали предложенный ещё в 1882 году русским психиатром В.Х. Кандинским термин «идеофрения», почти соответствующий нынешнему «шизофрения»; правда, название не прижилось и даже не попало в переработанный классификатор, рекомендованный в январе 1887 года первым съездом отечественных психиатров. 

Допустить можно, но Шигин нигде не использует формулировку вроде «болезнь, которую впоследствии назвали шизофренией», как поступил бы добросовестный историк, — нет, он упорно пытается убедить, что в документах конца XIX века написано буквально: «шизофрения с манией величия» (кстати, диагнозы почти наверняка указывались на латыни, не исключено, в переводе на русский при включении в послужной список). 

Возможно, Шигин сам поверил в своё... предположение — как Пётр Петрович Шмидт верил в своё предназначение?

Слепота очевидцев

Все гроссмейстеры ненормальны. Они отличаются лишь степенью своего помешательства.

В.Л. Корчной

В постсоветское время — в противовес «советскому образу» героя-романтика — Шмидта стали представлять (чтобы вызвать окончательное и устойчивое отвращение) не просто «психически неуравновешенным человеком без моральных устоев, но с большими амбициями», а ещё бесчестным и банально трусливым. 

Так, «пионер шизофрении Шмидта» приводит фрагмент воспоминаний полковника Рерберга (на самом деле — генерал-майора Ф.П. Рерберга, полковником он был на момент описываемого эпизода, в 1904 году). 

Участник Русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн, Фёдор Петрович Рерберг (1868–1928) уже в эмиграции, в 1925 году, издал в Александрии (Египет) книгу «Исторические тайны великих побед и необъяснимых поражений», в которую включил и рассказ о лейтенанте Шмидте. 

Скан мадридского 1967 года переиздания этой книги можно найти в Интернете; 1000-страничный том под тем же названием, включающий и самые первые «Исторические тайны...», выпустили уже в современной России в 2015 году. 

Со Шмидтом полковник Рерберг общался буквально несколько минут, описание которых уложилось в один абзац: «...ко мне вылез немолодой лейтенант крайне печального вида: без фуражки, не стриженный, не бритый и не умытый; по его большим и грязным волосам можно было думать, что он давно не был в бане, крахмальная рубашка грязная и помятая, сюртук также грязный. Взор у него был озлобленно-тупой и неприветливый; можно было думать, что он или пьян или прибегает к наркотикам. На мои замечания он отвечал грубо и не логично. Я его немного „разбудил” надлежащим образом и этим привёл несколько в чувство <...> Лично с этим типом я больше не встречался». 

Больше не встречался — и дальше генерал Рерберг красочно описал якобы устроенный Шмидтом дебош (в Либаве), свидетелем которого не был: с безобразной дракой и битьём стёкол, — предположив, что всё было затеяно с целью, отделавшись от службы, избежать участия в боевых действиях. 

Яркое завершение рассказа Шигин почему-то опустил (если, конечно, работал с книгами, а не чьими-то выдержками из них). 

Упоминания о противниках монархии или о воспользовавшихся её падением вызывали у генерала приступы ярости. 

Вспомнив о перезахоронении в 1917 году в Севастополе «трупов расстрелянных в 1905 году „борцов за свободу”», Рерберг, верно, непечатно бранясь, продолжал: 

     «Какие удивительные гримасы Судьбы:

     В 1904 году <...> я познакомился с непристойным, опустившимся, лживым типом и дезертиром — лейт. Шмидтом...

     В 1917 г. <...> вместе с Колчаком и со всем генералитетом и корпусом офицеров, из коих много было георгиевских кавалеров и раненых героев, я стоял, и мимо меня проносили роскошные гроба с останками этих отвратительных преступников!

     Герой истинный Колчак отдавал честь дезертиру Шмидту.

     Фигляр Керенский <...> своими грязными и недостойными руками взял офицерский Георгиевский Крест, гордость и украшение храбрецов, и возложил на гроб дезертира, выродка и преступника».

Оценка степени достоверности воспоминаний Ф.П. Рерберга по тем или иным вопросам — дело историков; сам же он писал об этом во включённом в мадридское издание письме к сыну так: «Дарю тебе этот том, ибо желаю, чтобы мой сын <...> знал то, что никто не знает...» — подразумевая, что никто до тех пор не знал истинных причин поражения России в войне с японцами.

Что же до времени службы П.П. Шмидта старшим офицером на транспорте «Иртыш», к которому относится и «либавский инцидент», то есть другие, исключительно интересные воспоминания — контр-адмирала Георгия (Гаральда) Карловичи Графа, в 1904 году мичмана — «Моряки. Очерки из жизни морского офицера» (Париж, 1930).

Едва ли не самое замечательное в книгах Г.К. Графа, в полном объёме охватывающих 45 лет (1897–1942 гг.), — личность автора: последовательного монархиста, с 1924 года до начала Второй мировой войны — начальника канцелярии и личного секретаря великого князя Кирилла Владимировича (в эмиграции объявившего себя императором).

Вот несколько выдержек на интересующую нас тему. 

     «Это был тот самый лейтенант Шмидт, с именем которого связана история Черноморского бунта 1905 года. Этот бунт унёс много невинных жертв, наложив на флот позорную печать революционности, и стоил жизни самому Шмидту. Мне пришлось прослужить с ним семь месяцев <...> У нас он считался, по справедливости, симпатичным человеком, и почти все офицеры „Иртыша” его любили».

     <...>

     Он происходил из хорошей дворянской семьи, умел красиво говорить, великолепно играл на виолончели и был мечтателем и фантазёром, истинным сыном своего века и продуктом русской либеральной интеллигенции. Пока были только планы, предложения и добрые намерения, всё шло отлично, но, когда дело доходило до выполнения замыслов, они оказывались гибельными фантазиями, а сами исполнители — тупыми теоретиками.

     <...>

     Шмидт был незаменимым членом кают-компании: весёлым собеседником, хорошим товарищем и приятным компаньоном при съездах на берег, и мы, молодёжь, за это его очень любили. Но и его общительность и весёлость отличались порывистостью, и часто на него находили периоды хандры и апатии...

     <...>

     Он, несомненно, был поэтической натурой и сам себя не понимал и, во всяком случае, меньше всего походил на революционера-фанатика. Ни холодного расчёта, ни честолюбия и цинизма в нём не было. Увлекаясь желанием сделать России что-то хорошее, он попал на ложный путь и заблудился».

Сложись обстоятельства иначе, рассуждал Г.К. Граф о списании Шмидта с «Иртыша» (которому предстояла Цусима), тот «не попал бы в Россию, не опозорил бы своего имени печальной славой „красного лейтенанта” и не погиб бы смертью казнённого».

Вместе с тем теплота, с которой боевой офицер, прошедший три войны, вспоминал «дезертира» Шмидта — «сбежавшего», по уверениям Шигина, с якобы заранее обречённой на гибель эскадры, — теплота эта почти изумляет.

     «Узнав о том, что Шмидт нас покидает, все офицеры страшно опечалились, так как за переход ещё больше с ним сжились и оценили в нём опытного моряка и доброго человека...»

     <...>

      ...все вышли на палубу проводить Шмидта. Команду поставили во фронт, и Шмидт сказал ей несколько слов, затем началось расставание с нами. Стало так тяжело, в горле появились спазмы, и было совсем недалеко до слёз».

Положим, спазмы и слёзы можно отнести на счёт экзальтации молодости, но вот как воспринимал Шмидта в дни восстания 40-летний высококвалифицированный врач — Сергей Андреевич Никонов: 

     «...через каких-нибудь 3-4 часа после нашего посещения Шмидта и категорического его отказа поехать в казармы для переговоров с матросами он изменил своё решение и согласился не только поехать к ним, но и взять на себя руководство восстанием, которое он только что характеризовал как безнадёжно проигранное.

     Вот в этом поступке и проявляется всё величие души П.П. Шмидта. Когда к нему явились мы, сторонние в этом деле люди, он, очевидно, не представлял себе того душевного смятения, той растерянности и обречённости, во власти которых оказалась многотысячная масса „малых сих”. Но когда к нему пришли два человека, матрос и бывший артиллерист, два атома этой массы, и когда он увидел воочию и глубоко прочувствовал всю бездну их отчаяния, когда убедился, что эта обречённая на гибель масса в нём, и только в нём видит последний шанс спасения, он принёс в жертву себя и все свои планы будущей работы и пошёл, по хорошему евангельскому слову, „положить душу свою за други своя”.

     Ничего выше актов такого самопожертвования в моральном плане мы не знаем, и лишь не очень многочисленные исторические факты и некоторые легенды дают нам аналогичные примеры.

     ...этот поступок Шмидта был именно актом сознательного самопожертвования...»

Сергей Андреевич Никонов (1864–1942) — сын контр-адмирала (впоследствии адмирала) А.И. Никонова, участника первой обороны Севастополя, внук (по матери) генерала флота Н.М. Кумани; студентом физмата Петербургского университета — народоволец, впоследствии эсер; после ссылки выехал во Францию, где с блеском окончил медицинский факультет Сорбонны, после чего вернулся на родину. 

Много лет (с перерывами) С.А. Никонов жил и работал в Севастополе. Скончался в Ленинграде в первую блокадную зиму, до последнего дня работал хирургом в военном госпитале.

В семье сохранили объёмные (почти полторы тысячи машинописных страниц) интереснейшие воспоминания Сергея Андреевича; наконец опубликованные в 2018 году — спустя 80 лет после завершения — 3 тома «Моих воспоминаний» стали без преувеличения событием.

Любовь Ульянова в статье 4-летней давности назвала Никонова «руководителем местной боевой организации партии эсеров, которому приписывается организация убийства Чухнина в июне 1906 года». 

Насколько я понимаю, это не совсем так: кроме подготовки ещё в составе группы студентов вместе с Александром Ульяновым (которого он до конца жизни буквально боготворил) покушения на Александра III, больше Никонов непосредственного участия в терактах не принимал. 

В Севастополе он, повторю, руководил городской организацией (комитетом) партии социалистов-революционеров, при которой в определённый момент создали «боевую дружину», действовавшую автономно. 

Комитет принимал политические решения, в том числе о терактах; «честь организации дела Чухнина», указал сам Никонов, выпала Н.Н. Шевцову — будущему писателю Никандрову. 

Свидетельство С.А. Никонова представляется как будто достаточно авторитетным, чтобы поставить точку в вопросе о руководителе убийства Чухнина.

     «На протяжении всей жизни Никонов неустанно совмещал революционную борьбу с общественной и культурной работой. Так, при его непосредственном и активном участии в Севастополе <...> были открыты и обустроены ясли, больница, общество по борьбе с туберкулёзом, общественная библиотека, справочное бюро. <...> Парадокс, но автор мемуаров совершенно искренне полагал естественным „совмещение” террористических актов и мирной земской деятельности. Он энергично поддерживал и проекты обустройства города, и планы физического устранения представителей власти... Думается, подобный психологический кульбит заслуживает серьёзного внимания и анализа историков» (В.А. Соломонов, Ю.Г. Степанов. «Сергей Андреевич Никонов и его мемуары»).

Не стоит спешить с выводами: уже современные «демократы», «либералы» и «властители дум», жизнь положившие на рассказы о слезинке ребёнка и проповедь милосердия, с удовлетворением и даже радостью приветствовали расстрел и сожжение собственного парламента (в 1993 году) — и мирное сожительство столь противоречивых идей в их головах и чувств в душах как будто не вызвало хотя бы формальных вопросов об их психическом здоровье. Жизнь продолжается.

Доктор Никонов не общался со Шмидтом, подобно Г.К. Графу, ежедневно долгими месяцами, но неужто не мог заметить (как и Граф) признаков или хотя бы следов того, о чём (по Шигину) «знали весь флот, вся Одесса и весь Севастополь», — «шизофрении»? 

Подозреваю, впрочем, что на такие случаи у В.В. Шигина есть учёное слово «ремиссия»: когда Шмидт «искусно маскировался под порядочного человека».

«С подлинным верно»

«Я хотел сказать только, что все мысли, которые имеют огромные последствия, — всегда просты. 
Вся моя мысль в том, что ежели люди порочные связаны между собой и составляют силу, 
то людям честным надо сделать только то же самое. Ведь как просто».

Л.Н. Толстой. «Война и мир»

Очерк о Севастопольском восстании 120-летней давности кончается так:

     «Уроки из событий тех страшных дней стоило бы извлечь всем, от кого зависит ход истории. <...> Понять, кто перед тобой — искренне пекущийся об общем благе человек, „бес” в том смысле, который вкладывал в него в своём романе Достоевский, или просто психически нездоровый человек, движимый манией величия, хорошо бы уметь каждому».

Безусловно, правильный вывод — насчёт извлечения уроков; но впору содрогнуться, представив ту «идеальную» картину, где каждый сможет — и станет — определять степень психического здоровья окружающих. 

Утопия — предполагать объективность и безвредность массовой «взаимодиагностики».

И потом, оценки людей даже здравомыслящих часто, если не постоянно, зависят от контекста: ведь тот же Достоевский — так уж сложилась жизнь — был психически нездоровым, как, вероятно, в известном смысле и Толстой (не говоря о взрывах бешенства Пушкина), — но они остаются для нас носителями высокого нравственного авторитета, пусть при всех возможных оговорках.

Могут возразить: ни Пушкин, ни Толстой, ни Достоевский не звали к топору.

Да, но правдивое изображение жизни говорило само за себя, и, принимая благостную картину «России, которую мы потеряли», пришлось бы допустить, что вся золотая русская классика от Пушкина до Толстого, Чехова и Горького изолгалась насчёт «свинцовых мерзостей дикой русской жизни».

Любовь Ульянова, как профессионал, совершенно справедливо отметила, что «в действительности и не имеет особого значения, были ли у него [Шмидта] психические отклонения»: определяющими являются «болезни» власти, государства. 

В интервью о революции 1905–1907 гг. доктор исторических наук, профессор Высшей школы экономики Олег Витальевич Будницкий, словно растолковывая ленинскую формулу «верхи не могут, низы не хотят», сформулировал это так: «Революция — кровавое и страшное дело. Она происходит тогда, когда власть безнадёжно запаздывает с давно назревшими преобразованиями».

Пётр Петрович Шмидт — со всеми его особенностями, включая здоровье, — был человеком отнюдь не заурядным, и хотелось бы, чтобы его биографию исследовали люди уровня Стефана Цвейга или друга Бунина Марка Александровича Алданова, о добросовестности которого как историка было сказано: «Здесь под каждой исторической картиной и под каждым историческим силуэтом вы смело можете пометить: „с подлинным верно”» (А.А. Кизеветтер — о романе «Чёртов мост»). 

Понимаю, это тоже утопия — насчёт новых Цвейгов и Алдановых. 

Может быть, найдётся психиатр, который по примеру Ноймайра профессионально и на документальной основе рассмотрит анамнез Шмидта и вынесет убедительный — «с подлинным верно» — вердикт. 

Но пока такого вердикта нет, ответственные авторы и ответственные издания должны хотя бы не тиражировать злостную выдумку о «шизофрении» Шмидта — и не только из опасения «бумеранга», а в первую очередь из элементарной профессиональной порядочности — чтобы не уподобляться практикам «карательной психиатрии».

«Моя» простая мысль — в том, что каждый должен заниматься своим делом: сапожник — тачать сапоги, пирожник — печь, а психиатрией пусть занимаются психиатры. 

Пишут же, в том числе критику, пусть — писатели и журналисты. 

Впрочем, чтобы это не оказалось камнем в свой огород, сделаю оговорку: ну писать-то уж точно могут — все))

Владимир Вавилов, любознательный читатель