Крутость русской славы

Севастополь – город русской славы настолько же, насколько Калининград – город Иммануила Канта. Если бы мы были немцами, то так бы, наверное, и сказали: «Не хотят в НАТО – пусть вернут город нашего императива!»

Территориальные претензии теоретически решаются одним из трех способов: взаимными договоренностями, судом или войной. Думается, нет идеалистов, верящих в то, что с Украиной можно договориться. Немного полагающих, что какой-нибудь суд на свете (кроме, конечно, нашего) примет такой иск к рассмотрению. И, уверен, не наскрести и взвода тех, кто готов всерьез воевать за Севастополь. Однако все всерьез и с каменными лицами: разрываем с Украиной договор о дружбе и требуем назад Крым.

Тоску по Севастополю можно привычно счесть частью ностальгии по империи вообще. Мол, ничего не поделаешь, у великого народа отняли империю, а без нее он не может. Но убедительно это ровно настолько, насколько соблазнительно в эту версию поверить. В некотором смысле она и впрямь щекочет т. н. национальное самолюбие, для которого обвинение в имперских наклонностях почти комплимент.

Только наши территориальные претензии как-то причудливы и избирательны. Угрозы типа крымской адресованы не всем соседям, а только тем, кто назначен врагами. Это своеобразная форма наказания и обиды, и комический, с политической точки зрения, посыл власти «Хотите в НАТО – отдавайте Крым!» или «Дружите с Америкой – забудьте об Абхазии!» в этом контексте звучит в высшей степени органично.

Вопрос ведь стоит не «Наше или не наше», что было бы логично для тех, кто взыщет имперского реванша. Он гораздо привычнее: «Наши или не наши?»

Грузины и украинцы – не наши, стало быть, верните чужое. Сербы – наши, албанцы – не наши, значит, руки прочь от нашего Косово.

Непонятно с армянами и азербайджанцами – что те, что другие для нас на одно лицо кавказской национальности, поэтому Карабах как бы ничей, до тех пор, конечно, пока одна из сторон не получит поддержки американцев. Больше не возмущает желание Кишинева вернуть Приднестровье: Молдавия вроде больше не хочет ни в НАТО, ни в Румынию, которая не наша. Затихла озаботившая Солженицына тема «подбрюшья России» – Восточного Казахстана. И никто сегодня не требует его возвращения России, хотя аргументов можно было бы найти не меньше, чем для города русской славы на украинском берегу. Назарбаев не то чтоб ы совсем наш, но все же не Ющенко и не Саакашвили. Возможно, придет время, вспомнится и «подбрюшье», но пока никакой тоски по империи на этом направлении не наблюдается.

В общем, в этом вопросе власть достигла полной гармонии с мнением народа. Если не считать поучительной попытки сделать врагов из братских белорусов. Объяснить россиянам, что белорусы воруют нашу нефть не хуже, чем украинцы газ, – не получилось. Лукашенко может позволять себе любые вольности и даже совершать некоторые ошибки, он даже играет в странные игры с Западом, но он тверд в главном: какой он ни есть, а все равно наш, тем более, один из последних. Идея поглотить Белоруссию даже в рамках возрождения империи остается вещью в себе. По крайней мере, до тех пор, пока белорусы резонно не обнаружат, что ничуть не меньшие европейцы, чем поляки или литовцы.

Наши территориальные претензии можно счесть реваншем только в той степени, в какой нам удается убедить самих себя, что мы бьемся не с какой-нибудь Украиной, а с НАТО и с Америкой.

Реванш должен быть осуществим хотя бы в теории, а мы колотимся за Севастополь с той же уверенностью в успехе, с которой защищали Бронзового солдата в Таллинне. Мы не боимся ни вопроса «зачем», ни полного разоблачения своих мотивов: не американцы, с которыми мы сражаемся за биполярность мира, возглавляют горячую десятку наших врагов. Периодически меняясь местами, верхние строчки рейтинга наших недругов занимают эстонцы, грузины и украинцы. Именно здесь, а не по Атлантике, проходит фронт решающего противостояния.

Потому и не требуется для нашей севастопольской страды никаких политических или рациональных мотивов, потому и не тревожит нас Усть-Каменогорск, но беспокоит Севастополь. И обиды хочется считать историческими, и комплексы имперскими, а дело-то на самом деле в одном-единственном слове. Подмена нехитра, но в высшей степени показательна.

Достаточно вместо «великая страна» сказать «крутая страна» – и больше не надо смущаться, и все становится на свои места. Крутость не требует ни общности, ни грандиозных успехов

(одна известная обозревательница так и написала: бог с ним, с Биланом и попсой, победила Россия, а это круто!), ни даже доказательств, чем особенно выгодно отличается от величия.

И надо отдать должное и московскому мэру, и тем, кто привел его в действие, и депутатам, и вообще, всем тем, кто говорит о стране, поднимающейся с колен. Они, действительно, создали новую политическую реальность. Крутость, закамуфлированная под величие – это она и есть. Житейская обида, которую так хочется считать национально-исторической. Одни и те же мозговые центры включаются при словесных боях за Севастополь, при схватке Билана с Ани Лорак, «Зенита» с «Баварией». Вот и весь реванш: мы круче, Севастополь наш, пусть и в той же степени, в какой Москва – лучший город земли. И бог с ним, с Приднестровьем.

А Севастополь, действительно, город русской славы. Настолько же, насколько Калининград – город Иммануила Канта. Если бы мы были немцами, то так бы, наверное, и сказали: «Не хотят в НАТО – пусть вернут город нашего императива!»

Автор – обозреватель газеты «Газета» Вадим Дубнов