Ко Дням учителя и ВЛКСМ. Окончание.

Начало здесь.
Лето сгладило прошлогодние проблемы, а когда Настя убедилась, что Гайдамакина действительно уволилась, ей совсем похорошело, тем более, что и мама пошла на поправку. Настя дала ей и себе слово, что не будет больше «высовываться», а будет «КАК ВСЕ». И оттого ей было особенно легко и радостно.
Войдя в кабинет первого сентября, она увидела, что многие парты пусты: почти треть одноклассников, окончив восьмой класс, поступила в различные техникумы. И классная руководительница опять не знакомая, но не для Насти, ведь это - к её радости - оказалась Инна Александровна, поздравила «вэшников» с новым учебным годом и сказала, что в этом году в школе будет всего два девятых класса: 9 «А» и их – 9 «Б», в который добавляются новые ученики. Инна Александровна распахнула дверь, и ОН первым вошёл в кабинет! У Насти загорелись щёки. Ей казалось, что все смотрят только на неё, хотя перед нею были одни затылки. Инна Александровна начала рассаживать учеников. Ей не понравилось, что Настя сидит на камчатке одна, и усадила её за второй от окна партой с …НИМ. Весь учебный день Настя просидела, словно проглотив аршин, ничего не видя и не слыша. После уроков она купила букет астр и отправилась к Евгении Даниловне.

Впервые Настя оказалась у неё дома. Педагог встретила Настю в халатике и с …папиросой в руке, чего Настя никак не ожидала: в школе Евгения Даниловна не курила. Перехватив удивлённый Настин взгляд, она извинилась и, поблагодарив за цветы, сказала, что курит давно и много, и дома в этом себе отказывать не будет.
- Ну, как вы там поживаете? – С деланной лёгкостью спросила Евгения Даниловна, приглашая Настю на балкон.
Настя вкратце рассказала, поинтересовавшись, в свою очередь, новостями из жизни любимой учительницы. К великому Настиному удивлению она теперь работала в интернате для умственно отсталых детей.
- Но как же так, Евгения Даниловна?! – Возмутилась Настя. – С Вашими-то талантами…
- Ты знаешь, Наська, - словно пытаясь уйти от ответа, начала Евгения Даниловна, - для меня ваш класс навсегда останется самым необыкновенным. Может, потому ещё, что был последним. А у меня ведь даже и фотографии вашей не осталось…
Насте показалось, что в глазах учительницы мелькнули слёзы.
- Математику у вас по-прежнему Тася ведёт? – Как показалось Насте, с ноткой ревности спросила Евгения Даниловна.
- Нет! – Радостно ответила Настя. – У нас теперь Инна Александровна. Знаете, я так ей благодарна… - И Настя уже в подробностях начала рассказывать Евгении Даниловне обо всём, что приключилось с нею и классом за этот нелёгкий год.
Учительница внимательно слушала, постепенно наполняя окурками пепельницу.
Дойдя до объединения классов, Настя, вспомнив про НЕГО, осеклась на полуслове и замолчала. Но Евгения Даниловна этого не заметила.
- А ведь мы с Таисией на одной улице росли. – Неожиданно сказала она. - Семья их сюда в тридцатые годы бежала от раскулачивания откуда-то с Украины. Видимо, главе их семьи немало удалось с собой прихватить ценностей, потому что я хорошо помню, как они купили самый лучший на нашей улице дом. Гулять Таська выходила в добротных бурках и настоящей пуховой шали, а мы – беднота в латаных-перелатаных валенках и драных шапках-ушанках просили её разрешения пощупать пух, из которого была связана шаль.
Евгения Даниловна посмотрела вдаль на золотые тополя в лучах заходящего солнца и прищурилась, словно пыталась разглядеть за ними себя и своих подружек с улицы Песочно-галечной, среди которых выделялась одна, не по возрасту крупная странно разговаривающая приезжая девочка.
– Они и прожили-то у нас не долго: отец её стал очень быстро продвигаться по служебной лестнице и вскоре перевёз семейство куда-то в центр, да и слава Богу, а то мы бы такого долго не выдержали.
- Какого? – Сгорая от любопытства, торопила учительницу Настя.
- А очень уж она любила намазать толстый кусок хлеба маслом, мёдом или вареньем и выйти с ним на улицу. Ничего приятнее для неё не было, когда мы, окружив её плотным кольцом, сглатывали слюнки… Нет, ягоды, грибы и, конечно же, кедровые шишки в тайге мы собирали и с голоду бы никогда не умерли, - продолжала Евгения Даниловна, - но вот масла мы отродясь не видывали, дикий мёд в тайге конечно попадался, редко, правда, а сахара на варенье родители купить не могли: это было слишком дорого. Картошкой в основном питались. И на том спасибо. Так же вёл себя и Таськин старший брат. Думаю, ещё немного, и этим «потомкам Хина Меннерса» голытьба точно устроила бы тёмную. Но пути наши надолго разошлись.
- А встретились вы уже в нашей школе?
- Да. Я-то в ней сразу после техникума работать начала. Слухи о том, что учительствовать в средней школе с таким образованием запретят, ходили давно, и я бы, конечно, заочно институт закончила, но вышла замуж, дочку родила, за больной матерью несколько лет ухаживала, вот и не получилось… Наконец, вышел приказ, которого мы так боялись, но, согласно ему, запрещалось впервые принимать на работу тех, у кого окончен один учительский техникум, а те, кто на момент публикации приказа уже работали в школах, увольнению не подлежали и могли спокойно трудиться до пенсии.
- Так почему ж тогда...
- Потому. – Усмехнулась Евгения Даниловна. – Они с директрисой подруги давние, а у директрисы сынок, «как Ленин, всё по тюрьмам да по ссылкам», вот и задолжала она «Меннерсам» крупную сумму, выручая непутёвого сына. В то время работы для Таськи, меняющей школу за школой, нигде не было, ну вот директриса, чувствуя себя обязанной, и решила её взять под своё крылышко, и даже на должность завуча продвинула.
- На ваше место! Но как же это?! Ведь вас-то увольнять было не за что!!
- За двадцать лет, что мы с директрисой вместе проработали (впрочем, директорствует она совсем недавно), узнать можно было друг друга очень хорошо. Я бы не сказала, что она такой уж плохой человек. Она – слабый человек.
- Как это слабый, если рискнула уволить вас с нарушением закона?! – Возмутилась Настя.
- Почему уволить? Я сама ушла.
- Как?! – Не понимала Настя. – Надо было бороться! Вот когда нашу учительницу начальных классов хотели уволить по сокращению штатов, не предоставив ей положенной квартиры, мой папа за неё хлопотал, и квартиру ей дали!
- Знаешь, когда тебе в открытую говорят, что ты неугоден и что руководство сделает всё, чтобы от тебя избавиться, надо уходить, а не тратить силы на пустое.
- Но разве борьба за справедливость – пустое?!
- Может быть, и нет. Но, наверное, я чувствовала что ли, что у меня не хватит на это сил.
- Но почему выбрали именно вас, лучшего педагога?!
- Потому что за остальных учителей было кому заступится. Видишь, и вашей первой учительнице твой отец помог, а мне не повезло: одна я оказалась. Только, знаешь, - повеселевшим голосом воскликнула Евгения Даниловна, - давай больше не будем об этом: поверь, я нисколько не жалею, что учу больных детей. Всегда так была от этого далека, а теперь вот прониклась их проблемами, уже не одну работу написала по теме реформирования методики преподавания математики в области спецобучения…
- Но… как-то… Вы - и с дураками…
- Э, милая моя, ещё неизвестно, кто у нас дурак. И потом, количество таких детей неуклонно возрастает. – Настя удивлённо подняла глаза. – Да, да, возрастает, и если сейчас мы не адаптируем этих детей к жизни, то что за будущее ждёт нас? – Озадачила она своим вопросом Настю.
- Знаешь, я их пожалела, а, значит, полюбила. Всей душой. Как и вас.
В Насте шелохнулась глупая ревность.
- А потом, здесь ведь нагрузка значительно меньше, а зарплата – больше. Так что опять я в выигрыше! - Засмеялась Евгения Даниловна. – А скажи-ка мне лучше, почему ты не обратилась ко мне тогда, когда у вас был такой серьёзный конфликт в школе? Мне казалось, что человек не открыл бы самое сокровенное – тайну первой любви – тому, кому не доверял. Нельзя, Настюша, всё и всегда таить в себе, нужно идти к людям.
Настя прижала к лицу повлажневшие ладони. Она и сама не знала, почему не пришла к любимой учительнице. Ведь она всё время о ней думала. Но ей было приятно то, что учительница, оказывается, тоже помнила о ней. Это вечное Настино нежелание втягивать кого-то в свои проблемы частенько выходило ей боком. А ведь, знай она всё, рассказанное Евгений Даниловной, раньше, наверняка вышла бы из этих испытаний с меньшими потерями. «Но, может, и я в результате ничего не потеряла, а только приобрела, как и Евгения Даниловна»? – Думалось Насте.
- Ладно, не хочешь – не говори. – Улыбнулась Евгения Даниловна.
- Да нет, я хочу. Хочу! – Радостно воскликнула Настя и рассказала, как получилось, что она сидит теперь с НИМ за одной партой! Она и мечтать об этом не смела, а вот, поди ж, ты, повезло! И что с каждым днём Настя открывает в том, просто в чьи глаза влюбилась поначалу, всё новые и новые приятные ей качества, с удовлетворением убеждаясь, что она не ошиблась.
- Вы знаете, недавно на уроке биологии ОН мне сказал, что тоже решил поступать в медицинский! – Похвасталась Настя.
- Настюш, – Евгения Даниловна взяла в свою тёплую руку её ледяную ладошку, – ты только не таись долго. Поверь мне: на свете очень много зла и так мало тепла и любви. Расскажи ему про своё чувство.
- Нет! – Напряглась Настя, словно их кто-то мог услышать. – А вдруг я ему не нравлюсь?
- Лучше узнать правду сразу.
- Но я не смогу этого пережить, Евгения Даниловна! – Настя подняла полные слёз глаза. - Я такая счастливая сейчас! А потом, я думаю, он всё равно почувствует, ведь ТАКОЕ не почувствовать невозможно!
- Ну, всё, всё! – Учительница погладила Настю по голове. – Не слушай меня, дуру старую, я уже и забыла, что такое Настоящая Любовь, а, может, и …не знала никогда?
- Если не знали, - прошептала Настя, опустив глаза, - то это ужасно.
Учительница, которой в то время было всего сорок с небольшим, вздохнула, затягиваясь новой папиросой:
- И всё-таки, вот тебе моё мнение: как это ни покажется тебе жестоким, не следовало возвращаться. Оглядываться можно, жалеть бессмысленно, поворачивать назад – никогда. Только вперёд и вперёд! А любовь, если она действительно твоя, никуда не денется.
«Она моя! - Ни на минуту не сомневалась Настя. – Я заплатила за неё сполна, а теперь всегда буду идти только вперёд. И всё будет хорошо».
И долго-долго ещё сидели они молча, окутанные последними тёплыми сумерками той далёкой осени, и «восходил на небо последних листьев жар сплошным самосожженьем»…

Никогда Настя не забывала того, о чём говорила с нею любимая учительница. Иногда она мысленно спорила с нею, встававшей, как казалось Насте, на сторону автора книги о Н. И. Пирогове, утверждавшего, что великий хирург после жестоких жизненных испытаний пришёл к выводу: «Не пойми меня – тогда полюбишь, а полюби меня … – тогда поймёшь». Настя знала, что любовь её родителей строилась именно на первой его части: «…пойми меня – тогда полюбишь». Во всяком случае, мать полюбила её отца, только тогда, когда хорошо узнала его. И Насте это было абсолютно понятно, ведь она тоже считала, что любить можно именно ЗА что-то. Да, в детстве это могут быть одни, поразившие тебя своим глубоким печальным взглядом глаза, но если в последующем бы выяснялось, что они не являются зеркалом такой же глубокой души, то они точно не смогли бы долго владеть Настиным сердцем.

* *

*

«И как я только могла подумать о том, что Евгения Даниловна не знала Настоящей Любви? Да она сама - любовь»! – Упрекала себя Настя много лет спустя, наслаждаясь ароматом набрякших от росы ветвей белой и тёмно-фиолетовой махровой сирени за окнами своего дома. День рождения Евгении Даниловны, как и у Настиной мамы, приходился на начало мая. Евгения Даниловна обожала сирень, и в период её цветения Настя, давно жившая в Крыму, всегда думала, как было бы хорошо, если бы Евгения Даниловна могла приехать к ней в гости именно в мае, когда ещё не тронутая палящим солнцем Крымская земля, сияет всеми цветами радуги: тут под торжественными свечами каштанов один из символов Тавриды – алый мак, там - покрытые мелкими лиловыми цветочками от самого основания стволов до макушек церцисы, за ними - разнообразные буддлеи, собирающие на себе целые хороводы бабочек, и струящийся прямо с бездонных весенних небес золотой дождь бобовника, далее - машущие вдоль парковых дорожек облепленные хлопотливыми пчёлами «лисьи хвосты» тамарикса, парящие над головой нежно-розовые благоуханные облака цветущих персиков и сливающиеся в своей фантастической голубизне с небом изысканной формы бархатные колокольцы павловний… В Сибири сирень зацветала почти на месяц позже. Обо всём остальном там и не слыхивали. «Как бы Евгению Даниловну, так тонко чувствующую красоту, порадовало это великолепие». – Думала Настя, собираясь к матери на день рождения. «А не взять ли мне с собой в самолёт два больших букета сирени? – Осенило её. - Один букет имениннице, а другой – Евгении Даниловне». Так она и сделала. А заодно, наконец-то, скопировала и отфотошопила для учительницы фотографию седьмого «В». Хорошо получилось.
Несмотря на дальнюю дорогу, чудесные цветы сохранили и вид, и аромат. Люди провожали букет восторженными взглядами. Интересно было проходить с роскошными гроздьями благоухающей сирени мимо кустов их сибирской сестры с едва только проклюнувшимися из почек первыми нежными листочками. Вот и знакомый подъезд. Сияющая Настя нажала на кнопку звонка, но дверь никто не открывал. Из соседней двери высунулась голова соседки:
- А я смотрю, смотрю в глазок и никак не пойму, что это такое? – Засмеялась она. - А это вот что за красота!
- А вы не знаете, где Евгения Даниловна? – Спросила Настя.
- Так умерла она. Уже полгода, как. – Ответила женщина. – А… я вас вспомнила. Это же вы к ней в гости когда-то приходили, а потом посылки Даниловне присылали с лекарствами да с «Беломором»*, будь он неладен! Того, что по талонам** выдавали, ей не хватало, конечно. Только помощью учеников последние годы и жила.
- От рака лёгких ведь умерла-то ваша любимая учительница. – Продолжала говорливая соседка. - Хорошая была. Жалко. Ей бы ещё жить да жить.
- А где она похоронена, не скажете? – Упавшим голосом спросила Настя.
- Вот этого не знаю. Сама болею, никуда не хожу, а вы вечером к дочке её наведайтесь. Она вам покажет.
- Спасибо. – Выдавила из себя Настя. И, разделив букет пополам, часть веток отдала соседке, а вторую половину попросила её передать дочери Евгении Даниловны. Идти на кладбище она не была готова.

«Да… Жизнь действительно оказалась слишком короткой, и слишком много в ней оказалось зла. Не даром Евгения Даниловна не советовала таить любовь». - Размышляла Настя, возвращаясь другой дорогой. Ей не хотелось, чтобы уже проснувшиеся сиреневые кусты, только что видевшие её полной радости, так быстро стали бы свидетелями столь глубокой неожиданной печали.

______________________________________________________________________

*«Беломор» - марка папирос.

** «Того, что по талонам выдавали…» - в 90-е годы продукты питания, алкогольные напитки и курево продавалось всем прописанным в данном населённом пункте в определённых местах строго по талонам и в ограниченном количестве.

05.10.2012.