По названию:   В тексте:
Дом с аварийным балконом над коммунистами Севастополя потерялся в бумагах...   В аварии под Бельбеком погиб один человек...   Оползень в Севастополе может пойти на жилые дома села Поворотное...   Севастопольский суд постановил снести незаконную пристройку к многоквартирному дому...   Судный день Анатолия Мареты...   На дорогах Севастополя: «неадекватная молодёжь» и жертва «зебры»...   Самый незаконный самострой Севастополя узаконивают вопреки решению суда...   В Севастополе введён режим ЧС...   

  •  Реклама на сайте ForPost

 
Блог Екатерины Васильевой

Из записок советского анестезиолога (14.01.2012 12:26)

Уважаемые форпостовцы!
Это мой своеобразный ответ на «Откровения врача: почему медики брали, берут и будут брать взятки»: типа, «Почему медики не брали взяток» или «Медицина, которую мы потеряли».
Эпиграф - ответ на «Откровения…» синего инея (Деда Мороза) от13.01.2012. в 15.18.30.: «К советской системе в медицине нужно возвращаться».

Мне всегда жалко практикантов, особенно медиков, будь то студенты-третьекурсники, пришедшие осваивать сестринское дело, или пятикурсники-субординаторы, впервые прикоснувшиеся к делу врачебному, или уже дипломированные, но ещё ничего толком не умеющие интерны. Руководитель практики приводит их в обычное отделение со сложившимися на протяжении десятилетий традициями, своими «скелетами в шкафу», «забронированными» местами для сумочек-тапочек, представляет руководству, для которого ты – только лишняя головная боль, и … бросает на произвол судьбы. Ладно ещё сестринская практика: дабы студент что-нибудь случайно не расстерилизовал в перевязочной или не запорол единственную приличную вену у больного с тяжёлой патологией в процедурной, его могут привлечь к …мытью окон, выносу мусора, перекладыванию больных с каталки на кровать и обратно, походу в лабораторию за результатами анализов и т. д. В любом отделении всегда дел невпроворот, и мало ли что можно поручить молодому человеку, который уже и в обморок не упадёт, и ещё денег за работу не потребует. Руководителей отделений понять можно: работа ответственная, а обучать далеко не каждый любит, умеет и имеет на это время. Но – главное – никому из них за это не платят! (Хочется верить, что в наши дни для отработки практических навыков будущих медицинских работников имеются и тренажёры, и соответствующие компьютерные программы, да и у постели больного их есть кому и за что обучать). Интернатура – последняя ступень на пути к самостоятельной работе, но в лучшем случае за год её руководитель проверит врача-интерна один раз, а то и вообще в конце года вызовет на экзамен – и всё. Главное, чтоб отчёт о ней был составлен как надо, а заведующие в запарке трудовых будней подмахнут твоё сочинение не глядя, особенно, если ты распределён для работы в другую больницу.

У меня же всё вышло по-особому.
Как обладательница «красного» диплома я имела право выбирать место работы (в пределах области) и, естественно, вернулась в свой любимый Новокузнецк - громадный индустриальный центр с пятнадцатью огнедышащими заводами, привычными силуэтами доменных печей, в которых я, ничего не зная тогда о восхищавшихся их совершенными формами немецких фотографах Bernd и Hilla Becher, видела не только мощь, но и завораживающую красоту, где на привокзальной площади тебя торжественно (надеюсь, и сегодня) встречают знакомые с детства слова Маяковского:
«Я знаю - город будет,
Я знаю – саду цвесть,
Когда такие люди
В стране советской есть!»

И больница моя первая, в том числе, и по номеру, на две тысячи коек городу подстать: раскинувшиеся на огромной территории множество красивых корпусов, соединённых тёплыми переходами, передовые по тем временам медицинские технологии, лечение редких болезней, например, различных миастений (нарушений мышечного тонуса), страдающие которыми к нам съезжались во всего Союза… В общем, распределиться туда на работу было для меня счастьем. Однако, интернатуры (годичной последипломной специализации) по анестезиологии-реаниматологии, которой я собиралась посвятить жизнь, в те годы не было, а стать в этой области специалистом можно было только через хирургию.

Почему я выбрала именно анестезиологию-реаниматологию? Всё очень просто. Врачом хотела быть всегда, но каким, не знала, пока у меня впервые не заболели зубы. Случилось это во время учёбы на третьем курсе. На юге Кузбасса, где я выросла, в воде не хватает фтора, и в советское время профилактика кариеса в школах и дошкольных учреждениях велась скрупулёзно, поэтому после периодически проводимых курсов приёма специальных таблеток болезнями зубов страдали немногие. И тут такая беда. Один зуб я как-то ещё вылечила, а на второй моего духу уже не хватило. Стоматологиню – молодую крупную черноволосую женщину - запомнила на всю жизнь. В процессе работы она комментировала каждое своё действие (на мой взгляд – признак неуверенности в себе). Меня не могли пугать произносимые ею термины, но меня сильно пугала боль. Идя на лечение второй раз, я знала, что больше такого кошмара, как было с первым зубом, когда для извлечения из его канала якобы «убитого мышьяком» нерва мои руки и голову удерживали санитарка с медсестрой, а врач ещё и ноги коленом прижимала, мне не пережить. Сейчас трудно в это поверить, но тогда применять обезболивание при лечении кариеса и пульпита поликлиническими стоматологами почему-то не было принято. Недаром за рубежом грустно шутили, что советская стоматология только для коммунистов. В общем, не далась я второй раз. «Добрая» докторша крикнула мне вслед «Психопатка! Тебе голову надо лечить»! и отпустила на все четыре стороны, прекрасно зная, что с такой, как у меня, патологией через сутки разовьётся флюс.

С «украшенной» им физиономией я и попалась на глаза Вале - соседке по общежитию, учившейся на вечернем факультете (были такие раньше в мединститутах) и одновременно работавшей медсестрой-анестезистом реанимационного отделения областной больницы. Она как старший товарищ и профессионал-практик сразу поняла, что ситуация серьёзная, поэтому тут же взяла меня за руку и привела к своему заведующему. Тот в свою очередь отправил нас в отделение челюстно-лицевой хирургии, где мне предложили просто удалить зуб, так как спасти его уже не представлялось возможным. Заранее согласная на всё, как в тумане брела я по коридорам в поликлиническое отделение, усаживалась в кресле, автоматически отвечала на вопросы персонала… Жаждая одного: скорейшего избавления от мучений, я сказала, будто сегодня ещё ничего в рот не брала, хотя на самом деле недавно пила сок, тем самым подставив, как узнала много позже, врача-анестезиолога-реаниматолога. Мне что-то ввели в вену, а потом дали буквально пару-тройку раз вдохнуть сладковатую смесь, поступающую через лицевую маску для ингаляционной анестезии. К счастью, рвота не началась.

Когда я очнулась, то первое, что услышала от уже знакомого мне врача, это: «К сожалению, сегодня ничего не получилось. Придётся придти завтра». И хотя я уже не чувствовала боли, и, напротив, за щекой чувствовала тампон, находясь под остаточным воздействием паров фторотана, поверила ему, но почему-то не расстроилась: «Завтра так завтра». Валя хохотала, кокетничая с врачом: «Ну, что Вы, Пётр Леонидович, девочку пугаете»?! И - обращаясь ко мне: «Не переживай: всё страшное позади». Хотя в детстве я и перенесла одну небольшую операцию под общей эфирно-закисьной анестезией, но только теперь осознала, какая же это удивительная специальность: анестезиолог-реаниматолог.

«То, что он делает, сродни чуду. – Думала я, рассуждая далее, как сотни обычных больных. – Людям в большинстве своём всё равно, что́ совершает хирург, им важно, чтоб при этом не было больно»! Врача в кабинете уже не было. Мы вышли с Валей на свежий воздух. От мелькающих снежинок снова закружилась голова, но в этот миг она у меня была ясной, как никогда. Я резко повернула в поликлинику: «А у вас есть книга жалоб»? Было видно, как регистраторша расстроилась, но молча протянула её мне, где я и написала: «Буду анестезиологом-реаниматологом»! И с опозданием добавила: «Спасибо»!

На шестом курсе института я оставила педиатрию и перешла в группу детской хирургии, по окончании учёбы и распределена была в отделение детской хирургии первой Новокузнецкой больницы для прохождения интернатуры. Руководитель её, всеми любимый детский хирург ассистент кафедры детских болезней Кемеровского медицинского института представил меня заведующей отделением и, зная о моих планах, на прощание сказал: «Ну, а дальше ты уж как-то сама». Кажется, вчера я сидела перед этой строгой женщиной и, теребя маску, говорила, что не хочу быть хирургом, чем её – как любого фаната своего дела - очень огорчала. Однако по мере того, как я рассказывала свою историю, глаза её теплели. Мы попили чайку, после чего она отвела меня к заведующему отделением анестезиологии. Он показался мне ещё более суровым со своим пристальным взглядом поверх очков, отчего я невольно съёжилась. Но после того, как два заведующих побеседовали, мне было дано добро.

Я не знала, что в больницах с таким большим коечным фондом отделения анестезиологии и реанимации разделены, и что это, в общем-то, правильно. Считается, что если в штате любого из отделений больше сорока сотрудников, то оно становится неуправляемым, а у нас реанимационное было на пятнадцать коек (вместе с местами для «искусственной почки») да в нашей анестезиологии только в день работало девять анестезиологических бригад (на одного врача-анестезиолога-реаниматолога в те годы приходилось две медсестры-анестезиста), и ещё три дежурные бригады оказывали неотложную и срочную помощь. Одну из дежурных бригад возглавлял назначаемый старший из наиболее опытных врачей, вторая обеспечивала анестезии по больнице, а третья была выездной для оказания анестезиологических пособий в нейротравме, железнодорожной больнице и пяти роддомах, в которых тогда не было своей дежурной анестезиологической службы. Когда работы было «валом» – а так было почти всегда – все бригады одновременно работали там, куда вызвали.

И вот привёл меня заведующий анестезиологическим отделением в ординаторскую, представил тем, кто там был, вкратце объяснив ситуацию, и вышел. Уж не помню, кто первый и о чём со мной заговорил, куда меня посадил, чем угостил. Помню, что по телевизору шёл фильм про Поля Гогена. С экрана проникновенно звучал закадровый голос о его бесконечных жизненных мытарствах, душевных страданиях и непризнанности как художника. Смотревший передачу доктор повернул ко мне своё круглое розовощёкое лицо и, подмигнув, сказал: «Рисовал бы нормально, так всем бы и нравилось, правда, малышка»?! Растерявшись, я не смогла ответить в таком же духе, хотя понимала, что анестезиологи - те ещё шутники. (Позже я узнала, что этот доктор был не только классным специалистом, но ещё и солистом больничного хора. За два с половиной года и я успела поучаствовать в грандиозных больничных концертах в качестве конферансье и чтеца).

Постепенно народ собирался из операционных. Кто-то ставил электросамовар, кто-то предпринимал попытки пораньше убежать домой, но не решался отпрашиваться у заведующего «после вчерашнего», кто-то сетовал, что никак не может посмотреть больных на завтра из-за того, что хирурги их опять отправили на какое-то обследование, кто-то, ворча, заполнял дефектную карту (больница являлась базой Государственного института дальнейшего усовершенствования врачей - ГИДУВа, и все ошибки и осложнения в своей работе мы сами, включив аутоцензор, должны были честно отмечать в специальных картах, придуманных с целью учебного процесса)… Для всех это был обычный рабочий августовский день, и мало кто обращал на меня внимание. На следующее утро отвыкшая за шесть лет учёбы в областном центре от заводского гудка, а теперь одновременно с ним, я переступала порог отделения уже в качестве его полноценного члена. Во всяком случае, так мне хотелось думать. Но должны были пройти ещё долгие и долгие месяцы, пока я им ощутила себя в полной мере.

Помогли… юбилеи. Дело в том, что большинство врачей отделения в том году, когда я пришла в интернатуру, отмечали свои сорокалетия. Собирались мы обычно в ресторане. Отделенческие и сотрудники тесно дружившей с ними кафедры анестезиологии-реанимации ГИДУВа с её всегда молодой и энергичной кровью клинических ординаторов и аспирантов, приходили нарядными, в сопровождении мужей и жён. Помню, как я была потрясена, впервые увидев на одном из таких юбилейных вечеров двух из четырёх наших женщин-анестезиологов в вечерних нарядах. Одна – степенная русская красавица с классическим профилем и толстой белой косой (позже я узнала, что залогом такой красоты своих волос она считала мытьё их пеной, взбитой из «Детского» мыла) была в тёмно-зелёном с искоркой платье в пол, другая – озорная ироничная непоседа с задорной чёлкой – в коротком матовом синего цвета. Глаз отвести от этого великолепия было невозможно, тем более, что дам сопровождали такие же представительные мужья: врач и, как сейчас бы сказали, бизнесмен.

Видя то, как они веселились, какие придумывали розыгрыши, я не уставала поражаться их неуёмной энергии, так как очень быстро поняла, чего сто́ит наша работа, сколько она отнимает физических и моральных сил. Не даром на одном из таких юбилеев я впервые услышала из уст доцента кафедры, известного остряка тост, заканчивающийся словами о том, что на самом деле анестезиологов-женщин нет: есть мужчины в прекрасном обличье. Безусловно, к той же категории относилась и третья наша коллега, эдакая кошка, гулявшая сама по себе. Она была гораздо моложе остальных, и внешне напоминала артистку Ирину Апексимову. Никогда не забуду, как бегу за ней, словно собачка, по коридору, в конце которого операционная, и никак не могу догнать. А она, вроде и не торопясь, так ступает своими красными шпильками, словно хочет дыры в гранитном полу пробить. Разумеется, я не могла не ощущать её негативизма по отношению ко мне, но не могла отказать себе и в удовольствии лишний раз посмотреть на её работу.

Как-то медсестра из приёмного покоя обратилась к нам с просьбой утихомирить пациента с белой горячкой. Опять вижу перед собой прямую спину докторши и её стройные ноги на высоченных каблуках. Приближаемся к приёмному покою, которым тут и не пахнет: дикие вопли и маты слышны издалека. Перед глазами огромный человек с пеной у рта и вытаращенными глазами вырывается из рук дежурного терапевта и испуганных медсестры с санитаркой. Анестезиолог щёлкает пальцами, и понимающая её без слов сестра-анестезист что-то набирает в шприц. Доктор, ловко изогнувшись, мгновенным виртуозным движением одной руки вводит иглу в подключичную вену бушующего амбала. Кажется, через секунду он должен был всех порвать, но буквально на глазах обмякает, успокаивается и извиняющимся тоном просится прилечь. «Волшебница» же, элегантно бросив на столик шприц и на миг скривив в полуулыбке чётко очерченные карандашом ярко-красные губы, бросает уходя: «Работайте»! Моему восторгу нет предела, но высказать его я не решаюсь, боясь даже спросить, какое введено лекарство. Узнаю́ позже от сестры.

Так вот я и продолжала обращаться с просьбой взять меня в операционную то к одному врачу, то к другому. Каждый, как умел, совершенно бескорыстно учил меня уму-разуму, порой и отшучиваясь устало, а чаще с большим воодушевлением делясь своими знаниями и бесценным опытом – тем, что и в самых лучших книгах не опишешь. А ведь за спинами этих обычных врачей изо дня в день, из года в год постоянно стояли группы клинических ординаторов, аспирантов и врачей-курсантов, обучающихся в ГИДУВе на курсах повышения квалификации. Да не просто стояли, а приставали со своими многочисленными, иногда нелепыми вопросами, и – что гораздо хуже – рвались отрабатывать только что приобретённые практические навыки. Совсем скоро прошла и я шестимесячные курсы первичной специализации, а через несколько лет окончила ординатуру. И только тогда, когда сама стала делиться с курсантами уже своим опытом, поняла, как это тяжело, и как важно, чтобы именно начинающему врачу повезло с первым учителем, ибо, впитав его науку, всю оставшуюся жизнь он будет следовать только ей, лишь нанизывая на основу добавляющиеся знания и опыт.

Первым, совершенно неожиданно для всех взявшим меня под свою постоянную опеку, оказался ничем не приметный с виду скромный трудяга, с которым мы за прошедшие четыре месяца разве что парой-тройкой фраз перекинулись. Гораздо позже, когда мы во время многочасовых операций тихонько разговаривали с ним не только на медицинские темы, я узнала, что ему просто стало меня, «незаконную» и неприкаянную, жалко. Вот когда я впервые осознала, как часто мы вслед за другими бездумно повторяем кем-то сказанную глупость, типа: «Жалость унижает человека». Жалость, скажу я теперь, возвышает человека! Причём, и того, кого жалеют, и того, кто жалеет.

Отныне на все плановые операции я, как верный Санчо Панса ходила только со своим Донкихотом. Разве расскажешь обо всём, что обсуждалось нами при осмотрах пациентов, анализе записей в Историях болезней, во время тех или иных манипуляций? Дозировки и сочетания лекарств, особенности течения анестезии у различного контингента больных, режимы работы аппаратов, тонкости взаимоотношений с младшим персоналом – о чём только не поведал мне мой добровольный наставник с двадцатилетним опытом работы. Он же посоветовал мне по ходу наших бесед и коротенькие записи делать, да не в тетрадь, а в записные книжечки, которые удобно всегда носить с собой в кармане и не стыдиться открывать в сложные моменты. Сколько раз они меня выручали, особенно при работе с детьми, дозы лекарств которым рассчитываются и на год, и на месяц жизни (а у новорождённых – на каждый день!), и на вес, и на площадь тела. До сих пор я в них заглядываю.

Постепенно у меня начинали открываться глаза на то, что́ я видела, но ещё не могла понимать. Со временем у меня даже такой необходимый нашему брату «третий глаз» прорезался, прямо как на шуточном портрете идеального анестезиолога, придуманного первооткрывателями анестезии - американцами. Более того, и «ухо третье» появилось, когда, например, делаешь запись в наркозную карту и одновременно слышишь, о чём переговариваются хирурги и как работает аппарат искусственной вентиляции лёгких. Впрочем, в те годы таких аппаратов на все операционные не хватало, и практически ежедневно мы дышали за больных вручную, порой часами! Иногда руки до того уставали, что уже были не в состоянии сжимать и разжимать мешок. Как-то захожу в одну из операционных, а наш розовощёкий шутник, разувшись и присоединив к мешку длинный шланг, топчет его в такт дыханию больного... ногами.

Однажды во время большого планового дня написалось:
Микроклимат особый
в голубом этом зале.
Неестественным сном
чьи-то мысли связал он.
С каждым часом ножа
обостряется лезвие,
Наших душ обнажая
и плохое, и лестное.
Желторотым птенцом
чей-то вдох на ладони.
Неразрывно кольцо
наших взглядов дотоле.
И всему вопреки
неожиданно пусть
две коснутся руки,
что пальпируют пульс.
Ощутивши едва
на кого опереться,
здесь усталые два
воскрешаются сердца.

Теперь понятно, почему «вдох на ладони»? Кстати, ощущать чужое дыхание своими руками здо́рово! Это тебе не бездушный аппарат, хотя сейчас такие для этого есть приборы, что для их освоения, на мой взгляд, надо иметь ещё и инженерное образование.

Почему про нож? Нет, это не о хирургах. Просто наша работа – как хождение по лезвию ножа, ведь погружая пациента в искусственную кому (а именно так можно назвать общую анестезию), мы берём управление функциями его жизненно важных органов и систем на себя. Не даром есть шутка, что после нас – только Бог. Почему лезвие обостряется «с каждым часом»? Потому что чем дольше пациент пребывает в таком состоянии, тем труднее его организму, а, стало быть, и анестезиологу. Вот и пальпируем (щупаем) мы пульс больного всё чаще, и руки наши с наставником всё время сталкиваются на его запястье, и наши сердца тоже начинают стучать в унисон… Дальше домыслите сами.

За несколько месяцев с моим Первым Учителем мы совершили почти весь «круг почёта», поработав в большинстве отделений, включая лабораторное, где с помощью микро-доз миорелаксантов – средств для мышечного расслабления – у больных миастенией определялись виды этого коварного заболевания. Анестезиологов принято закреплять на месяц-другой за тем или иным отделением с последующей ротацией: кто работал в плановой хирургии, переходил в ортопедию, а кто-то уступал место в офтальмологии тому, кто до этого обеспечивал анестезии в ЛОР-отделении и т. д. Это необходимо для того, чтобы врачи не утрачивали квалификацию, ведь в качестве дежурантов им приходилось проводить анестезии больным с самой разнообразной патологией.

Но в трёх отделениях врачи почему-то были незаменимы. Интересно, что это были как раз женщины. Солидная дама предпенсионного возраста постоянно работала в гинекологическом отделении. Оно одно находилось на отшибе, и коллегу мы могли не видеть неделями. Когда наступало время её отпуска, туда «в месячную ссылку» никто не хотел отправляться. Две же подруги-юбилярши были «собственностью» тогда ещё не вычлененной из общей детской хирургии и ещё одного из самых тяжёлых отделений – урологического. Оказывается, иметь постоянного анестезиолога хотели либо заведующие этими отделениями, либо заведующие одноимёнными кафедрами ГИДУВа. Наш зав тоже был довольно жёстким и очень авторитетным человеком, но и он не выдержал бесконечных скандалов по этому поводу и удовлетворил притязания. Присмотревшись ко мне, он разрешил мне оставаться на дежурства, лучше, по его мнению, «с девочками». Так я и поступила.

Обычному человеку трудно понять организацию труда медиков, ведь мы никогда не работали на одну ставку (примерно, 165 часов в месяц), утверждённую законодательно на основе разработок учёных-гигиенистов. Чаще – на полторы, а то и две. А это значит, что, работая каждый день по пятидневке, два-три раза в неделю мы ещё и дежурили. «Женскими днями» у нас были среда и суббота (естественно, суточная). В громадном индустриальном центре медикам сидеть без дела не приходится: то взрывы на многочисленных шахтах, то аварии на заводах, где, кстати, работала масса бывших заключённых, находившихся после отсидки на так называемой «химии». Последние частенько устраивали поножовщину, и начинающим врачам всех отделений практики хватало. Но такой поножовщины, какую устраивали монголы, надо было поискать. До сих пор точно не знаю, что они делали в нашем городе. Жили в общежитии недалеко от больницы, наверное, где-то учились. Иногда наши с ними бились, иногда они с нашими, но частенько привозили одних монголов, даже в приёмном покое пытавшихся с громкими криками продолжать выяснение отношений друг с другом. Первую свою самостоятельную общую анестезию (разумеется, под присмотром старшего дежуранта) я как раз и провела у такого вот монгола, раненого соотечественником в живот.

До окончания интернатуры оставалось два или три месяца, а контроль уже начинал раздражать: ещё не познавшая всего коварства любимой специальности молодёжь смело рвётся в бой, в котором – увы – каждого может поджидать и горечь разочарований, и отчаянье от бессилия медицины. Всё это было впереди и у меня. Но пока, успешно сдав экзамен, я стала самым молодым врачом моего, теперь по праву родного отделения.

Даже когда больные не поступали непрерывным потоком, у нас не было времени для отдыха. В те времена нам не поставляли ни игл, ни сосудистых катетеров заводского производства. Всё делалось нашими руками. К краям рабочих столов у всех были прикреплены тисочки, в которых мы зажимали иглы, предназначенные для других целей, часть отпиливали от них, а оставшиеся так затачивали надфилями, чтобы этими иглами было безопасно пунктировать крупные сосуды. После двух-трёх пункций срезы следовало обновлять. Кто-то приносил электрические провода с телефонной станции. Мы извлекали из них медную проволоку, провода нарезали на отрезки определённой длины, вставляли в них обыкновенную рыболовную леску и, очень аккуратно держа над спиртовкой, вытягивали кончики проводов так, чтобы они одновременно и леску плотно охватывали, и хорошо по ней скользили.

Сёстры-анестезисты просеивали и просушивали натронную известь, необходимую для проведения общей ингаляционной анестезии по так называемому полузакрытому контуру («натронка», как мы говорили, - гранулированная смесь двух щелочей, предназначенная для поглощения в абсорбере наркозного аппарата углекислоты из выдыхаемого пациентом воздуха, - всегда была рассыпана по простыням под нашими кроватями, на которых мы иногда отдыхали во время дежурств), заряжали биксы шариками из ваты и особым образом сложенными марлевыми тампонами и пр. Старшая сестра приготавливала азеотропную смесь (две части фторотана и одна – эфира) для ингаляционной анестезии и т. п. (Кстати, и в наши дни весь мир стремится проводить общие анестезии именно с помощью наиболее легко управляемых и усовершенствованных с той поры ингаляционных анестетиков, мы же, напротив, снова выбрали свой особый путь, практически полностью от них отказавшись).

Но в тот день нам было не до этого. Я после планового дня как уехала по вызовам, так ещё и не возвращалась: сначала обеспечила анестезию больному с перитонитом в железнодорожной больнице, куда позвонили из нейрохирургии, в которой потом несколько часов с помощью пластин и проволоки нейрохирурги скрепляли сломанные позвонки упавшего с высоты пьяного строителя, затем по роддомам начались кесаревы сечения… И вот, кажется, можно отдохнуть. Хотя бы часик никто не звонил! Все продрогли, пока ожидавшая на сорокаградусном морозе машина везла нас из отдалённого Заво́дского района, и предвкушали расслабление за чашкой чая. Но я знала, что на базе ситуация не лучше: хотела было посоветоваться кое о чём по поводу особенностей анестезии при нейрохирургической операции со старшей по смене, а мне сказали, что все с утра в операционных, и никто подойти не может.

Какова же была моя радость, когда я увидела в ординаторской включающую самовар старшую.
- Еле держусь на ногах. – Посетовала она. – Ну, скажи: как бороться с такой работой?
- Увеличить штат.
- Твои бы слова да министру в уши. – Съязвила она. – Вот МЫ почему прекрасно понимаем, что нашу нагрузку следует рассчитывать, исходя не из количества больничных коек, а из числа анестезиологических точек?
Её задорная чёлка, несколько часов прижатая колпаком, а теперь выпущенная на волю, упрямо топорщилась.
- Почему?
- Да потому, что мы видим ситуацию изнутри, ежедневно крутясь в этой сумасшедшей мясорубке, а ОНИ попадают туда – она направила палец одной руки в потолок, другой доставая из сумки пирожки, на которые была мастерица, – умудрившись чудесным образом вообще избежать работы непосредственно у постели больного.
Мне было уже не до привычных сетований на власть: аппетитный запах полностью завладел всем моим голодным организмом.
И тут в ординаторскую забежала санитарка из приёмного покоя и, обращаясь к старшей, затараторила:
- Ой, какое счастье, что вы свободны!
- Ага. – Подыгрывая санитарке, с деланной радостью ответила та.
- И урологи довольны, что именно ВЫ сегодня дежурите! Их с заведующим аж из дому вызвали!
- Да что случилось-то?
Мы начали жевать всухомятку, понимая, что свободного времени не будет ещё очень долго.
- Там какого-то оперного Народного артиста прям из театра привезли: почки его скрутили. Урологи сказали, камень. Сам не выйдет. Оперировать надо, а больной кричит, что он лучше умрёт, но ни за что не согласится на наркоз. А как без наркоза-то?
- Понятно. – Вздохнула старшая. – Ну, что, пошли?

По боксированной палате приёмного покоя метался, нет, скорее, как колобок, катался раскрасневшийся тучный человек без малейших намёков на шею. С тех пор, видя таких на улице, всегда думаю: «Только не заболей, иначе как тебе трубку для искусственной вентиляции лёгких в трахею вставишь, как прощупаешь твои позвонки для проведения регионарной анестезии, как – в конце концов – со стола на каталку переложишь»?! Хотя, человек с таким весом – уже больной.
Я читала, что оперное пение сопровождается усиленным дыханием, а это в свою очередь приводит к нарушению обмена веществ, вызывая ожирение.
Вот почему оперные Ромэо и Джульетта часто даже отдалённо не напоминают этих персонажей.

Здороваемся, объясняем кто мы такие. Артист в исступлении заламывает руки и стенает:
- И за что мне такое наказание?! А ведь я чувствовал… Нет, я знал, знал, что не надо уезжать из Москвы на гастроли в эту тмутаракань!...
Коллега предлагает человеку спокойно рассказать обо всём, что его беспокоит. Конечно, с почечной коликой успокоиться весьма сложно, но он, пытаясь взять себя в руки, со слезами говорит:
- Надеюсь, вы понимаете, что мой главный рабочий орган – это голосовые складки? И я никогда… – На лице певца появилась отчаянная решимость. – Слышите? Ни – ког – да не соглашусь, чтобы мне в горло пихали эту вашу отвратительную трубку!
- А откуда вы знаете про трубку? – Продолжала коллега, листая Историю болезни пациента.
- Месяц назад в Москве мне предлагали операцию по удалению камня. Но я как узнал, что при этом через мою голосовую щель будет трубка проходить, так сразу и отказался. Решил, что лучше умру, чем лишусь работы. – Пафосно закончил он и снова застонал.
- Во-первых, вы сильно преувеличиваете угрозу от трубки.
Но больной с гримасой страдания на лице тут же замахал руками: мол, о ней и речи быть не может.
- А потом, есть ведь и другие методы обезболивания. Разве вам их не предлагали?
- Не предлагали. А какие?
В голосе певца мелькнула надежда.
«Нет, она, конечно, молодец. – Размышляла я, понимая, к чему клонит наставница. – Но эпидуралка* при срочной операции, да с такой спиной»… - И я ещё раз посмотрела на три огромных жировых складки на торсе, обтянутом больничной рубашкой, вот-вот готовой треснуть по швам.

А у коллеги уже и глаз горит: не интересно, когда просто. Нам трудности подавай!
- Послушайте меня. – Обращается она к больному. – Я сделаю вам маленький укольчик в спину. Рядом с нервными корешками, которые отвечают за боль в почке, введу обезболивающее лекарство, после чего мы вас уложим на операционном столе и усыпим. Проснётесь тогда, когда всё будет позади…
- Не-е-е-ет!! Нет! – Завопил пациент одновременно от боли и ужаса. – Если, конечно, без трубки и возможно, в чём я о-о-о-очень сомневаюсь, то я категорически отказываюсь от снотворных и требую обеспечить мне ясное сознание на протяжении всей операции, а то мало ли что.

- Вы же образованный человек. – Вкрадчиво продолжала анестезиолог. – Вам не трудно будет сообразить, что есть такое понятие, как «присутствие больного на собственной операции». Мы практикуем его только тогда, когда оно необходимо, но это не ваш случай.
Мужчина перестал метаться по палате и в изнеможении опустился на кровать.
- Доктор. – Смахивая выступивший на лбу холодный пот, взмолился он. – Я дам любую расписку, но только не трубка в горле и не сон. Обещаю, что буду вести себя хорошо.
- Расписки подобного рода юридической силы не имеют. Но я верю вам. – Врач положила руку на руку пациента. – Мы будем работать вместе. И у нас всё получится, не так ли?
По реакции больного нам показалось, было, что консенсус достигнут. Но мы ошибались.

Не перестаю удивляться, на чём иногда базируются самые нелепые заблуждения, о том, например, что при спинномозговой анестезии анестетики вводятся, якобы, прямо в спинной мозг (издержки терминологии?), и что после этого у больных нередко «отнимаются» ноги и (или) развивается импотенция? Народный артист, оказывается, решив, что его склоняют именно к спинномозговой анестезии, не был оригинален, и, словно спохватившись, вскричал, что вообще-то, по важности на втором месте после голосовых складок у него ещё один орган, за функцию которого он переживает не меньше. Мы на пару долго и подробно объясняли певцу, что такое эпидуральная анестезия, и чем она отличается от спинномозговой; что даже при желании во время спинномозговой пункции попасть в спинной мозг невозможно, ибо прокол при ней проводится намного ниже того места, где он заканчивается, и спинномозговая жидкость (ликвор) поступает в иглу из так называемой концевой цистерны – пространства между листками паутинной оболочки спинного мозга, где находится только «конский хвост» - отходящая от спинного мозга группа нервных корешков, как бы плавающих в этой жидкости; что действительно спинномозговые пункции проводят больным, страдающим тяжёлой неврологической патологией, но исключительно с лечебно-диагностической целью, и если в последующем у таких пациентов и развивается паралич конечностей и (или) импотенция, то никак не из-за пункции, а из-за осложнений основного заболевания: как говорится, рost hoс non est propter hoс – после этого ещё не значит, что вследствие этого.

С рисунками и демонстрацией соответствующего набора инструментов нам удалось объяснить, что при эпидуральной анестезии лекарства вводятся ещё дальше от спинного мозга, и что действуют они, в отличие от спинномозговой, дольше и мягче. Впрочем, то, что любые процедуры таят в себе определённые опасности, мы тоже молчанием не обошли и объяснили, что чтобы эти технически сложные способы анестезий не привели к ошибкам, а те в свою очередь к осложнениям, следует доверяться лишь проверенным специалистам с категорией не ниже первой. У коллеги была высшая, тем не менее, пациент продолжал колебаться. (Не будем лукавить, что и с такой категорией не все врачи владеют проводниковой анестезией, например, если всю жизнь трудились там, где начальство её не «уважало»).

Очередной приступ жестокой колики вынудил бедолагу заскрипеть зубами и, наконец, согласиться на операцию. Было видно, как тяжело далось это решение: он всё равно не доверял «сибирской» медицине. Однако другого выхода не было, ибо тогда даже в нашей больнице ещё не имелось аппаратуры для дробления камней в мочевыводящих путях. В палату заглянули обрадованные урологи, у которых появилась надежда, закончив операцию, даже успеть немного отдохнуть перед завтрашним плановым напряжённым операционным днём.

И вот больной осмотрен, его анализы и электрокардиограмма (коллега тревожно качает головой) изучены. Еле добились согласия больного сделать ему подготовительную внутримышечную инъекцию – премедикацию с моим любимым эфедрином. (В наши дни из-за наркоманов нас лишили этого замечательного лекарства). Все ампулы он пожелал проверить сам. Ему не препятствовали: необходимо было добиться максимального спокойствия больного. Для наших урологов работа с не спящим пациентом привычна, но они понимали, что данный случай особенный, и переживали за нас. Пункцию эпидурального пространства старшая решила проводить в положении пациента сидя: так у тучного человека технически легче подвести анестетик к соответствующим нервным корешкам. Больной, как и обещал, вёл себя спокойно. В его вену уже был перелит необходимый литр жидкости, и одна из сестёр-анестезистов контролировала работу системы, одновременно поддерживая больного за плечи, а вторая помогала врачу. Начиналось самое интересное: непосредственный процесс обезболивания.

Говорят, у нас есть две вечно полемизирующие анестезиологические школы: московская, не благоволящая проводниковым методам как разновидности местной анестезии, и ленинградская, их обожающая. Наша больница широко практиковала методы, одобряемые ленинградской школой (не знаю причин тому, но теперь, с высоты проработанных лет, точно знаю, что это хорошо). Потому мы и не удивились, что москвичу в своё время не был предложен альтернативный вариант, хотя, безусловно, общая анестезия с искусственной вентиляцией лёгких, от которой он категорически отказывался, для него была предпочтительней. Разумеется, для неё, как требует того методика, на всякий случай также всё было подготовлено.

Нигде и никогда больше я не видела такого способа владения иглой Туохи для эпидуральной анестезии, как у моей наставницы. Женской рукой трудно соблюсти всю предложенную разработчиками-мужчинами методику этой процедуры: не хватает ни сил, ни длины пальцев. Поэтому женщины обычно её видоизменяют. За тем, как это делала наша юбилярша, я всегда наблюдала не дыша, потому что она, проколов скальпелем кожу больного и вставив в место прокола иглу, большим пальцем, положенным на выступающий над иглой павильон мандрена – металлического стрежня внутри иглы, - вдруг начинала её этим пальцем с довольно большой амплитудой …раскачивать, постепенно продвигая вглубь тканей. Только ей было ведомо, в какой момент следовало остановиться и, удалив мандрен, присоединить к игле шприц с физиологическим** раствором для проверки местонахождения её среза. Последнее движение – и характерный щёлчок: игла на месте.

Окончание здесь.

Все блоги пользователя

Обсуждение новости


постов: 1094
Демиург (Херсонес)
добавлено 14-01-2012 13:10:37
Цитировать

Класс!
Догадываюсь, что жирный останется доволен.


постов: 20736
Екатерина (Севастополь)
добавлено 14-01-2012 13:16:50
Цитировать
Класс! Догадываюсь, что жирный останется доволен.

Аа-а-а-а-а.... Я плохой писака, раз результат уже известен .

постов: 1713
SG
добавлено 14-01-2012 13:18:40
Цитировать

Екатерина, БРАВО!
Это уже серьёзная, почти профессиональная литература!
Когда Ваш рассказ исчез из БЛОГа, расстроился, что не дочитал...
Но после редактуры он вернулся в "Блог Пост" даже похорошевшим!
С нетерпением буду ждать продолжения...
И копить критические замечания в "личку"(чтобы никого не ставить в неудобное положение - как считает КЭТ)


постов: 20736
Екатерина (Севастополь)
добавлено 14-01-2012 13:27:10
Цитировать
Екатерина, БРАВО! Это уже серьёзная, почти профессиональная литература! Когда Ваш рассказ исчез из БЛОГа, расстроился, что не дочитал... Но после редактуры он вернулся в Блог Пост даже похорошевшим! С нетерпением буду ждать продолжения... И копить критические замечания в личку (чтобы никого не ставить в неудобное положение - как считает КЭТ)
Спасибо, SG .Продолжение уже есть. Были технические проблемы, видимо из-за большого объёма, за котрый прошу прощения.

постов: 2015
Авиатор (Жуковский)
добавлено 14-01-2012 16:26:08
Цитировать

Спасибо, Екатерина, здорово написано. А в математике тоже есть две враждующие школы: московская и ленинградская. Даже термины разные употребляют: московская называет числа действительными, а ленинградцы - вещественными.


постов: 20736
Екатерина (Севастополь)
добавлено 14-01-2012 21:47:24
Цитировать
Спасибо, Екатерина, здорово написано. А в математике тоже есть две враждующие школы: московская и ленинградская. Даже термины разные употребляют: московская называет числа действительными, а ленинградцы - вещественными.

Ну, надо же!! Интересно, почему так получается? (Про поребрик и бордюр я уже молчу ).

постов: 794
Витос (Севастополь)
добавлено 15-01-2012 17:20:43
Цитировать

Екатерина (Севастополь)


постов: 5572
zhnat
добавлено 15-01-2012 21:21:41
Цитировать

получилась яркая альтернатива статейке про взятки медикам.
Спасибо, Вам, Екатерина. Мы - на Вашей стороне!


постов: 20736
Екатерина (Севастополь)
добавлено 16-01-2012 02:09:20
Цитировать
получилась яркая альтернатива статейке про взятки медикам. Спасибо, Вам, Екатерина. Мы - на Вашей стороне!

Жаль только,zhnat, что альтернатива эта уже из невозвратного прошлого.

постов: 30441
синий иней (Дед Мороз)
добавлено 16-01-2012 13:52:25
Цитировать

Спасибо Катерина. Понравилось, интересно. Литераторский талант налицо.


постов: 20736
Екатерина (Севастополь)
добавлено 16-01-2012 21:36:31
Цитировать

Спасибо Вам, синий иней (Дед Мороз)! Мне просто очень хотелось рассказать о нашей работе, потому что я убедилась, что люди о ней практически ничего не знают и во многом заблуждаются.

Для добавления комментариев, пожалуйста авторизуйтесь.
По вопросам регистрации и комментариям обращаться
на E-mail Moder_forpost@mail.ru

Логин:  
Пароль:

После авторизации Вы сможете отправлять сообщения он лайн пользователям (ЧАТ)
функционал в правом нижнем углу

Если Вы еще не зарегистрированы, пройдите мгновенную регистрацию

или авторизируйтесь через ВКонтакте (* Ваши личные данные не будут использованы)

Регистрируясь на сайте, Вы автоматически принимаете
соглашение пользователя и соглашаетесь с правилами сайта